Баронесса забеспокоилась.

Судья взял куклу, натворившую столько хлопот, надрезал перочинным ножом лиф ее платья и принялся осторожно отделять голову от туловища. Эленка сначала с удивлением наблюдала за этой операцией, а потом обернулась к матери и тихо спросила:

– Мамочка, зачем этот господин раздевает Мими? Ведь ей будет стыдно...

Вдруг она поняла, что делает судья, разразилась слезами и, уткнувшись лицом в платье пани Ставской, закричала:

– Мама, зачем он ее режет! Это же страшно больно! Ой, мама, мамочка, я не хочу, чтобы Мими резали...

– Не плачь, Элюня, Мими выздоровеет и будет еще красивее, - успокаивал девочку Вокульский, взволнованный не меньше ее.

Между тем голова Мими упала на протоколы. Судья заглянул внутрь и, протянув кукольную головку баронессе, сказал:

– Посмотрите, что это за марка? Кшешовская прикусила губу и промолчала.

– Пусть пан Марушевич прочтет вслух, что тут написано.

– "Ян Минцель и Станислав Вокульский..." - робко пробормотал Марушевич.

– Значит, не Лессер?

– Нет.

Все это время прислуга баронессы вела себя весьма странно: краснела, бледнела, пряталась за скамьи...

Судья, искоса наблюдавший за ней, вдруг окликнул ее:

– А теперь, барышня, скажите нам, что случилось с куклой вашей хозяйки? Только говорите правду, потому что вам придется присягнуть.

Перепуганная насмерть девушка схватилась за голову и, подбежав к столу, быстро заговорила:

– Кукла разбилась, ваша милость.

– Ваша кукла, та, которая была у пани Кшешовской?

– Она самая...

– Ну хорошо, так ведь только голова разбилась, а где же остальное?

– На чердаке, ваша милость... Ой, что мне будет!

– Ничего вам не будет; хуже было бы, если бы вы не сказали правду. А вы, обвинительница, слышали, как обстоит дело?

Баронесса опустила глаза и скрестила руки на груди, словно мученица.

Судья начал писать. Мужчина, сидевший во втором ряду (очевидно, торговец катками), обратился к даме с багровым лицом:

– Ну что, украла она? Видали, как вам нос-то утерли, а?

– Была бы мордашка смазливая, так и от тюрьмы отвертишься, - сказала багровая дама своей соседке.

– Ну, вам-то не отвертеться, - проворчал торговец катками.

– Дурак!

– Сама дура...

– Тише!
– крикнул судья.

Нам велели встать, и мы выслушали приговор, полностью оправдывающий пани Ставскую.

– А теперь, - заключил судья, окончив чтение, - вы, сударыня, можете предъявить иск за клевету.

Он сошел с возвышения, пожал руку пани Ставской и прибавил:

– Мне очень жаль, что я вынужден был вас судить, зато теперь очень приятно вас поздравить.

Кшешовская истерически вскрикнула, а дама с багровым лицом заметила своей соседке:

– На хорошенькую мордашку так и судья, как муха на мед... Ну, да на Страшном суде будет иначе...
– вздохнула она.

– Холера! Богохульница!
– буркнул торговец катками.

Мы собрались уходить. Вокульский подал руку пани Ставской и пошел с нею вперед, а я осторожно повел по грязной лестнице пани Мисевичову.

– Говорила я, что так будет, - уверяла меня старушка, - а вы все сомневались...

– Кто, я сомневался?..

– Ну да, ходили все время как в воду опущенный... Иисусе, Мария! Да что ж это?

Последний возглас был обращен к тщедушному студенту, который вместе со своим товарищем поджидал у дверей, очевидно, Кшешовскую, и, думая, что это она, изобразил мертвеца... перед пани Мисевичовой!

Он сразу заметил свою ошибку и так застыдился, что побежал вперед.

– Паткевич! Погоди же! она идет...
– крикнул ему вдогонку Малесский.

– Да ну тебя ко всем чертям!
– вспылил Паткевич.
– Вечно ты меня компрометируешь.

Однако, заслышав шум в подъезде, он вернулся и опять представил покойника, на этот раз... перед Вирским!

Это окончательно сконфузило молодых людей, они поссорились и отправились домой врозь - Малесский по одной, а Паткевич по другой стороне улицы.

Однако, когда мы их обогнали в пролетках, они уже шли рядом и поклонились нам с чарующей грацией".

Глава девятая

Дневник старого приказчика