Вокульский все еще смеялся.

– Ты прав, я не привык пить, и вино ударило мне в голову. Но теперь я уже пришел в себя. Скажу тебе лишь одно: ты жестоко ошибаешься. А теперь, чтобы спасти меня от окончательного опьянения, выпей сам - за успех моих замыслов.

Игнаций наполнил рюмку и, крепко пожимая руку Вокульскому, произнес:

– За успех великих замыслов!

– Для меня великих, а в действительности весьма скромных.

– Пускай так, - сказал Игнаций.
– Я уже стар и предпочитаю ни о чем не знать; я уже так стар, что мечтаю лишь об одном - о красивой смерти. Дай мне слово, что, когда пробьет час, ты меня известишь...

– Да, когда пробьет час, ты будешь моим сватом.

– Я уже был, и несчастливо...
– заметил Игнаций.

– С вдовою, семь лет назад?

– Пятнадцать!{46}

– Опять за свое, - рассмеялся Вокульский.
– Ты все такой же.

– И ты все такой же. За успех твоих замыслов!.. Каковы б они ни были, я знаю одно - они, наверное, достойны тебя. А теперь - молчу...

С этими словами Игнаций выпил вино и бросил рюмку на пол. Звон разбитого стекла разбудил Ира.

– Идем в магазин, - сказал Игнаций.
– Бывают беседы, после которых хорошо поговорить о делах.

Он достал из ящика стола ключ, и оба вышли. В сенях их обдало мокрым снегом. Жецкий отпер двери в магазин и зажег несколько ламп.

– Какие товары!
– воскликнул Вокульский.
– И, кажется, все новые?

– Почти. Хочешь посмотреть? Вот тут фарфор. Обрати внимание...

– Потом... Дай мне книгу.

– Приходов?

– Нет, должников.

Жецкий открыл конторку, достал книгу и подвинул кресло. Вокульский сел и, пробежав глазами список, остановился на одной фамилии.

– Сто сорок рублей...
– прочел он вслух.
– Ну, это совсем немного...

– Кто это?
– спросил Игнаций.
– А, Ленцкий...

– Панне Ленцкой тоже открыт кредит... очень хорошо, - продолжал Вокульский, низко наклонясь над книгой, словно запись была неразборчива. А... а... позавчера она взяла кошелек... Три рубля?.. Это, пожалуй, дорого...

– Вовсе нет, - возразил Игнаций.
– Кошелек превосходный; я сам выбрал.

– Из каких же это?
– небрежно спросил Вокульский и захлопнул книгу.

– Вон с той полочки. Видишь, какие красивые.

– Она, наверное, долго перебирала их... Говорят, она разборчива...

– Совсем не перебирала, зачем ей было перебирать?
– отвечал Игнаций. Посмотрела вот этот...

– Этот?

– И хотела взять тот...

– Ах, тот...
– тихо повторил Вокульский, беря в руки кошелек.

– Но я посоветовал ей другой, вроде вон того...

– А знаешь, все-таки красивая вещица.

– Я выбрал ей еще красивее.

– Мне он очень нравится. Знаешь... я возьму его, а то мой уже никуда не годится...

– Погоди, я найду тебе получше!
– воскликнул Игнаций.

– Бог с ним. Покажи мне другие товары, может быть я еще что-нибудь выберу.

– Запонки у тебя есть? Галстук, калоши, зонтик...

– Дай мне зонтик, ну и... галстук. Выбери сам. Сегодня я буду единственным покупателем и вдобавок заплачу наличными.

– Очень хорошая привычка, - радостно ответил Жецкий. Он быстро достал галстук из ящика и зонтик с витрины и, улыбаясь, подал их Вокульскому.
– За вычетом скидки, которая тебе полагается как сотруднику, с тебя следует семь рублей. Прелестный зонтик. Пустячки...

– А теперь пойдем к тебе, - предложил Вокульский.

– Как, ты не будешь осматривать магазин?

– Ах, что мне за де...

– Тебе нет дела до собственного магазина, до такого прекрасного магазина?
– изумился Игнаций.

– Ну что ты, как ты мог допустить... Просто я немного устал.

– Правильно, - ответил Игнаций.
– Что верно, то верно. Так идем.

Он привернул газовые лампы и, пропустив Вокульского вперед, запер магазин. В сенях они снова увидели клубы мокрого снега, а также Павла, который принес обед.

Глава пятая

Опрощение старого барина и мечты светской барышни

Пан Томаш Ленцкий жил не в собственном доме, а в наемной квартире из восьми комнат в районе Уяздовской Аллеи, вместе со своей единственной дочерью Изабеллой и родственницей Флорентиной. Квартира состояла из гостиной с тремя окнами, кабинета отца, будуара дочери, спальни отца, спальни дочери, столовой, комнаты панны Флорентины и бельевой, не считая кухни и помещения, где ютились старый камердинер Миколай со своей женой, кухаркой, и горничная Ануся.