Пан Игнаций глянул на последнюю строчку, но подписи не нашел: письмо было анонимное. Посмотрел на конверт - он был адресован Вокульскому. Он продолжал читать:

– "Какой же злой рок велел тебе встать на пути некоей благородной дамы? Ты чуть не убил ее мужа, а теперь собираешься лишить ее дома, в котором умерла ее незабвенная дочь! Зачем ты делаешь это? Зачем понадобилось тебе, если это правда, платить девяносто тысяч рублей за дом, который не стоит и семидесяти? Это тайна твоей черной души, но когда-нибудь перст божий ее раскроет, а честные люди заклеймят презрением.

Итак, одумайся, пока не поздно. Не губи души своей и состояния и не отравляй жизнь благородной даме, которая неутешно скорбит об утрате дочери и единственную отраду находит в том, что просиживает целые дни в комнате, где ее несчастное дитя отдало богу душу. Опомнись, заклинаю.

Твоя доброжелательница..."

Прочитав письмо, пан Игнаций покачал головой.

– Ничего не понимаю, - сказал он.
– Только весьма сомневаюсь в доброжелательности этой дамы.

Клейн опасливо оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто их не слышит, зашептал:

– Дело в том, что хозяин покупает дом Ленцкого, который по требованию кредиторов завтра продается с торгов.

– Стах... то есть... пан Вокульский покупает дом?..

– Да, да...
– утвердительно закивал Клейн.
– Но покупает не на свое имя, а на имя старика Шлангбаума... По крайней мере так говорят жильцы ведь я живу в этом доме...

– За девяносто тысяч?

– Вот именно. А баронесса Кшешовская тоже хочет купить этот дом, только за семьдесят тысяч, вот я и думаю, что письмо писала она, потому что баба эта - сущий дьявол...

В магазин вошел покупатель, потребовавший зонтик, и отвлек Клейна. У пана Игнация замелькали в уме престранные мысли:

"Если я, потратив впустую один вечер, произвел такое смятение в магазине, то подумать только - до чего мы докатимся, когда Стась целые дни и недели тратит на итальянский театр и бог весть на что еще?"

Однако он тут же должен был признать, что по его вине в магазине не произошло, собственно, особого расстройства, да и вообще торговые дела идут превосходно. Он признал также, что и сам Вокульский, ведя столь странный образ жизни, не забывает об обязанностях главы предприятия.

"Но зачем ему понадобилось хоронить в мертвых стенах капитал в девяносто тысяч рублей?.. И к чему тут опять эти Ленцкие? Неужели же... Э! Не так-то уж глуп мой Стасек..."

Тем не менее мысль о покупке дома продолжала его беспокоить.

– Спрошу-ка я у Генрика Шлангбаума, - сказал он, вставая из-за конторки.

В отделе тканей маленький сгорбленный Шлангбаум, моргая красными веками и озабоченно поглядывая вокруг, вертелся вьюном между полками, то вскакивая на лесенку, то с головой исчезая среди кусков ситца. Он так свыкся с непрерывной суетой, что, хотя покупателей в эту минуту не было, то и дело вытаскивал какой-нибудь кусок материи, разворачивал его, опять сворачивал и клал на место.

Увидев пана Игнация, Шлангбаум прекратил свой бесцельный труд и утер пот, выступивший на лбу.

– Нелегко, а?
– сказал он.

– Да зачем же вы перекладываете это тряпье, когда нет покупателей? спросил Жецкий.

– Как же иначе! Если этого не делать, то еще позабудешь, где что лежит... Ноги и руки одеревенеют... да и привык я... У вас ко мне дело?

Жецкий смешался:

– Нет... я просто хотел посмотреть, как у вас тут...
– ответил он, покраснев, насколько это было возможно в его возрасте.

"Неужели он тоже не доверяет мне и выслеживает?..
– мелькнуло в уме у Шлангбаума, и в нем закипел гнев.
– Да, прав отец... Сейчас все травят евреев. Скоро придется отпустить пейсы и надеть ермолку..."

"Он что-то знает!.." - подумал Жецкий и сказал вслух:

– Кажется... кажется, ваш уважаемый родитель завтра покупает дом... дом Ленцкого?

– Мне об этом ничего не известно, - ответил Шлангбаум, отводя глаза. А про себя добавил: "Мой старик покупает дом для Вокульского, а они думают и наверняка говорят между собой: "Вот видите, опять еврей-ростовщик разорил католика, знатного господина".

"Он что-то знает, но держит язык за зубами, - думал пан Жецкий. Известное дело, еврей..."

Он еще немного помешкал, что Шлангбаум принял за новое доказательство подозрительности и выслеживания, и, вздыхая, вернулся к себе.

"Ужасно, что Стах доверяет евреям больше, чем мне... Однако зачем же он покупает этот дом, зачем связывается с Ленцким? А может быть, не покупает? Может быть, это сплетни..."

Его так пугала мысль, что Вокульский вложит в недвижимость девяносто тысяч наличными, что он весь день не мог ни о чем другом думать. Был момент, когда он хотел напрямик спросить Вокульского, но у него не хватило духу.