– Простите, товарищи, вы от генерала?

– Нет!
– коротко бросил офицер, стоявший у стола.

– Не от Дудника?
– Неприятный озноб пробежал по спине, кровь отхлынула от лица, непроизвольно сжались кулаки. Растерянность и страх, шевельнувшиеся в сердце, тут же исчезли. Заметили или не заметили?

– Мы обязаны просить у вас прощения, Павел Иванович, - первый офицер натянуто улыбнулся краешком бледных губ, отступил на несколько шагов от Ткаченко. Теперь он находился в центре комнаты, под люстрой, отбрасывающей на потолок и лепные карнизы рассеянный свет из-под плоского стеклянного абажура, - за столь поздний визит.
– Он наклонил голову как бы в полупоклоне. Тень от козырька закрыла его глаза, зато скульптурно выпукло очертила рот, подбородок и резкие складки у губ. Орденская планка была выполнена по-фронтовому, из плексигласа, ремень потертый, хромовые сапоги сшиты щеголевато.

Второй? Ткаченко достаточно долго прослужил в армии, чтобы догадаться: он не офицер, а некто неряшливо и поспешно переодетый в офицерскую форму да и не пытавшийся убедительно играть свою роль. Он стоял, широко расставив ноги, тесный ворот гимнастерки был расстегнут, парабеллум предупреждающе вынут из кобуры и засунут за пояс.

– Так...
– Ткаченко собрал всю свою волю.
– Зачем пожаловали?

– Вопрос деловой, Павел Иванович, и вполне закономерный, - сказал первый офицер.
– Разрешите восполнить пробел, представиться?

– Представляйтесь!

Внутреннее замешательство Ткаченко продолжалось недолго и осталось незамеченным. Он полностью овладел собою, как перед танковой атакой в неравном бою, когда каждый просчет мог обернуться катастрофой.

– Я - Лунь, начальник школы украинской повстанческой армии имени того самого Евгена Коновальца, которому досталось на орехи в вашем сегодняшнем докладе.

Ткаченко перевел вопросительный взгляд на второго.

– Начальник службы безопасности, Капут, - сообщил о нем Лунь. Слыхали?

– Да.

– Он стреляет на звук, - с загадочной усмешкой предупредил Лунь.

– Что же... вам удалось.
– Ткаченко прислушался. В квартире было тихо. Нет... Слух уловил всхлип ребенка: так бывает во сне; после перенесенной болезни сын спал неспокойно.

– Не пытайтесь предпринять неосмотрительные шаги.
– Лунь внимательно следил за Ткаченко.

– Пришли меня убить?
– спросил Ткаченко.

– Нет.

– Вырезать семью?
– Голос его невольно дрогнул.

– Нет!
– Лунь продолжал изучать Ткаченко. Отступив к стене, он теперь видел ярко освещенное настольной лампой бледное лицо секретаря райкома, его плотно сжатые губы и ненависть в глазах.
– Семья пострадает, если вы будете вести себя неблагоразумно, - предупредил Лунь.
– Разрешите перейти к изложению наших условий.

– Что вам от меня нужно? Вы все равно ничего от меня не добьетесь.

– Пока не будем загадывать, Павел Иванович. Может быть, и добьемся.

Капут сделал шаг вперед. Его рука по-прежнему лежала на рукоятке парабеллума.

Ткаченко с презрением посмотрел на начальника "эс-бе".

– Я встречался со смертью не один раз.

– Мы знаем вас и уважаем, - сказал Лунь.

– Даже?
– Ткаченко с усмешкой взглянул в серые, холодные глаза Луня.
– Прошу заканчивать, господа! И разрешите мне на правах хозяина дома присесть?

Лунь предупредительно выдвинул стул на середину комнаты.

– Итак?

– Итак, товарищ Ткаченко, - Лунь переглянулся с Капутом, выражавшим явное нетерпение, - мы присутствовали на вашем сегодняшнем докладе.
– Губы его скривились, блеснуло золото во рту. У начальника школы был изящный профиль, вкрадчивый голос, наигранное спокойствие и чисто гестаповская манера вести беседу.

Ткаченко почувствовал в нем опытного, иезуитски изощренного противника. Капут - враг другого пошиба, откровенный зверюга, испытывающий отвращение к тонким комбинациям. Его оружие - пистолет и удавка.

– Я слушаю...
– сказал Ткаченко.

– Ваш доклад нам понравился...

– Вам?

– Понравился, - жестко повторил Лунь, - и потому мы приехали попросить вас повторить его для вашего "особового склада", то есть личного состава школы.

– Не понимаю...

– Поймете потом, - произнес он многозначительно.
– Но вы не бойтесь...

– Плохо вы знаете коммунистов, - Ткаченко вспылил, - бояться вас? Нет, вы плохо нас знаете.

Лунь, не перебивая, слушал, с притворной покорностью наклонив голову. У него достаточно прочно укоренились свои понятия о чести, долге, идеалах; он больше верил в откровенный политический цинизм, чем во все добродетели, которые считал показными.

– Я понял смысл ваших слов, - сказал Лунь, - и обещаю не принуждать вас к нарушению партийного долга. Никто не покушается на вашу честь... Он говорил медленно, выбирая слова и как бы выстраивая их в твердый, неколебимый ряд.
– Мы просим вас поехать вместе с нами в пункт дислокации нашей школы и выступить перед курсантами.