– Вот что мы хотели доложить вам, товарищи. Доложить о мерах, принимаемых правительством и партией от вашего имени для того, чтобы вернуть всех к мирной жизни, прекратить субсидированную из-за кордона борьбу украинско-немецких банд, националистических банд. Разъясняю условия амнистии, как она будет проводиться...

Люди притихли, вслушиваясь в каждое слово.

– Пускают слухи, мол, обман один - выйдут хлопцы из схронов, а их запакуют, голубчиков, в телячьи вагоны - и в Сибирь. Не верьте слухам! громко сказал Ткаченко.

Зал зашумел, задвигался, пришлось звонить колокольчиком.

Напоследок Ткаченко не без ядовитости развенчал "великомученика" Евгена Коновальца, рассказал о том, как Коновалец получил в Роттердаме "подарок" от гестапо и как "розирвало його на шматки".

Скупо посмеялись только первые ряды.

– Эффекта не получилось, - заметил Забрудский.

– Они оцепенели, - буркнул Останчук.
– Щоб их заставить смеяться, треба две недели под мышками щекотать. Ты попытай, может, у кого вопросы есть? Бачишь, Ткаченко последний глоток воды допил.

Забрудский уперся кулаками в багряное сукно и, строго обведя зал круглыми, навыкате, глазами, попросил задавать вопросы.

– Яки там у них вопросы, - проговорил он Остапчуку, - бачишь, поперли к выходу. Тут и военные...
– Забрудский полуобернулся к сидевшему за его спиной Тертерьяну.
– Откуда военные?

– Да что мы, у них документы, что ли, проверяли?
– Тертерьян зло блеснул желтоватыми белками.

Остапчук, присмотревшись, заметил сидевших почти у самого выхода двух офицеров в форме войск МГБ.

– Мимоходом небось завернули. Ваш брат...
– успокоил он Тертерьяна. Вон есть и вопросы. Кто это поднялся, тянет руку?

– Дед Филько?
– Забрудский узнал старика.
– У него всегда полна пазуха вопросов.

– Есть вопрос!
– выкрикнул Филько.
– Отсюда казать чи к трибуне?

– Кажи оттуда, у тебя звучно получится, - разрешил Забрудский.

Дед Филько все же полез к сцене, но протиснуться сил не хватило. Остановившись, он приподнялся на носках, выкрикнул громко, насколько позволил ему старческий голос:

– А скажить, товарищи, в Сибири пшеница родит?

Ткаченко, продолжавший стоять на трибуне, остановил хохот.

– Родит пшеница в Сибири, - ответил он с полной серьезностью, - и климат и почва позволяют возделывать ее там.

– Так чего же Сибирью пужают?
– выкрикнул дед Филько и принялся пробиваться на свое место под хохот и выкрики.

Собрание закончилось. Пареньки из драмкружка задернули занавес. Остапчук обмахивался платком, стоял, широко расставив ноги. Синяя сатиновая рубашка-косоворотка потемнела от пота.

– Драму превратили в комедию, - сказал Тертерьян, - какие-то гады подговорили деда.

– Какие там гады? Разве ты его не знаешь, деда Филько: вечный юморист. Ты его на погост понесешь, а он тебе будет чертиков на пальцах показывать!
– В глазах Остапчука плескалась тоска.

– Ты что, Остапчук, чем-то недоволен?
– спросил Ткаченко.

– Ну и народец собрался, Павел Иванович! Кабы не этот юморист дед Филько, можно было подумать, что все глухонемые.
– Остапчук покачал головой, вытер коротко остриженный затылок с двумя резко обозначенными складками.

– Вулкан тоже тихий до поры до времени, а как заклокочет да как тряхнет...
– сказал Тертерьян.

Ткаченко возвращался домой с Забрудским, Остапчуком и Тертерьяном в приподнятом настроении: все прошло более или менее удачно. Съехавшиеся из района коммунисты и актив истребительных отрядов, присутствующий в зале клуба, благотворно повлияли на местное население. Сложилось впечатление, что всем было ясно: с бандеровщиной надо кончать, и кончать как можно скорее.

Ткаченко жил на втором этаже. Он видел свет в своей квартире, силуэт жены за тюлевой занавеской.

– Управились к десяти, - сказал Ткаченко, - оперативно управились хлопцы.

– Самое главное, без эксцессов.
– Забрудский крепко встряхнул протянутую ему руку.
– Веду собрание и думаю: не пробрался бы в зал бандеровец, еще пальнет по президиуму... Сердце покалывало.

– Брось ты прикидываться, - остановил его Остапчук.
– Ты еще не знаешь, где у тебя сердце. На якой стороне? Дай спокой секретарю.

– Право, что-то не хочется расставаться, - сказал Забрудский. Прохлада пришла...