Бугай возвратился от Катерины с путаницей в мозгах.

– Чи ты загубил собачий свой нюх, чи ты занимался с Катериной, бормотал батько, ревниво оглядывая главу "эсбистов".
– Так и не поняв я, чи нам энкеведиста подсунули, чи натуральный связник...

– Ты сам разберись, - виновато отговаривался Бугай.
– Склизкий он: ты его с головы - он вывернулся. Ты его за хвост - он меж пальцев.

– За жабры треба, за жабры, - тоскующим, отрешенным голосом учил куренной.
– Пока ты рассундучивал связника, энкеведисты навели рух на Крайний Кут.

– Ну?

– Ось тоби ну! Запрягли Кондрата, уволокли в Богатин и твоего вареного увезли.

– Вареного?
– Бугай опешил.
– Да мы его так добре заховали.

– Выдал Кондрат...

– Вбыть его треба.
– Бугай скосил налитые кровью глаза на куренного, мучительно кривившего губы.

– Увезли же Кондрата.

– Семью вбыть!

– И семью увезли. Хитромудрый начальник заставы.

– Галайда?

– Он.
– Очерет язвительно хмыкнул.
– И Галайду вбыть?

– Як же так?
– Бугай покачнулся, заскрипела под его литым телом табуретка.
– Кондрат був наш до печенки-селезенки. Застращал я его до самых пяток, а воно ж дывысь як...

– Выдали его, Бугай, выдали.

– Выдали? Кто?
– Бугай угрожающе приподнялся с табурета.

– Дмытро Ковальчук. Знал такого?

– Ни, не знал...
– поиграв сеткой морщин на лбу, ответил Бугай.

– Усих не застращаешь, - успокоил его куренной, - а надо.
– Он повернулся на бок, поправил мешочек с горячим песком у поясницы, почесал снизу, от шеи, бороду.
– Возьми человек пять-шесть, не больше, давай до Кута и пристращай зрадныка, Ковальчука того самого.

– Добре, - охотно согласился Бугай.
– Я его...

– Ось его - як хочешь, Бугай. Хочь холодец с его вари, хочь копченый окорок. Не застращаем Крайний Кут, расползутся от нас селяне, як тараканы... Ой, Бугай, пособи на спину повернуться...

Бугай помог куренному, и они расстались, договорившись после акции вместе смотаться в Повалюху, к мюнхенскому связнику.

В начале десятого Бугай объявился в Крайнем Куте. Добирались до села пешком, устали, но расслаблять группу, делать привал Бугай не хотел. Ему не терпелось отплатить "зрадныку", как он и куренной называли человека, помогшего выявить преступника.

"Эсбисты" умело, бесшумно, не хрустнув веточкой, окружили хату.

Ковальчук же, справившись по хозяйству, надоив цибарку молока и разлив его по кувшинам, взял на болты ставни, рано улегся спать и заснул крепким сном, понятным после пережитых волнений.

Первого стука в окно он не слышал, когда стук повторился, и, как догадался он, прикладом, понял: пришли по его душу.

Ковальчук, пойдя против бандеровцев, знал, что прощения ему не будет. В горах и лесах все жили под страхом смерти. К этому позорному чувству не мог привыкнуть Дмытро, хотя вся жизнь его проходила в унижении - и на полонине, где он был овчаром, и на косматых горных речках среди смелых плотогонов. Не мог он нажить себе даже доброго кентаря - нарядно расшитой гуцульской безрукавки, зато помнил наизусть предсмертную речь Олексы Борканюка на суде в Будапеште, не поддавшегося хортистам и не испугавшегося пыток в кровавой Маргитской тюрьме. Как Олекса валил своим топором вековые сосны, так и Красная Армия свалила Хорти и Пилсудского, свалит и Бандеру и Мельника, Бугая и Очерета.

– Видчыны, Дмытро, - раздался голос у хаты.

Тесно стало в груди, взял автомат, врученный ему пограничниками, приготовился.

Возле окна затихло, ни голосов, ни стука. Зато в дверь ударили несколько прикладов, а потом грохнули чем-то тяжелым, бревном или дышлом; с треском лопнули сшитые в паз доски пихты-смереки.

Ковальчук спрятался за угол печи, нажал на спусковой крючок. Добрая очередь, отдавшаяся гулко в ушах, отбросила нападавших. Дмытро уперся босыми ногами в пол, укрепился всем телом в ожидании. В хате непривычно запахло сгоревшим в патронах бездымным порохом. Ковальчук прислушался. Тишина обостряла восприятие, тревожила, но страха не было, пришла гордость, пожалуй, так можно было назвать овладевшее им чувство.

Явились те, кто не мог смириться с мыслью, что такие бедняки, как Ковальчук, получили право на жизнь без захребетников и кровососов, без тех, кто считал простой народ быдлом, рабочим скотом, вынужденным только униженно просить и лишенным права требовать, а тем более бороться. Они пришли сюда, чтобы заставить его ползать на коленях, целовать их сапоги. Нет! Ковальчук стоял прямо, не было в душе его чувства страха.

Он радовался великолепию своего последнего часа, и если бы мог, кричал бы на весь мир, но не постыдные слова о пощаде, а взывал бы к борьбе с теми, кто мешает ему стать хозяином прекрасной украинской земли.

Так думал перед решительной, неравной, но славной битвой батрак, плотогон и овчар Дмытро Ковальчук.

Он не валялся у них в ногах, не молил о пощаде, не трясся: нет, он дрался с ними! Он был выше их, отступивших от двери. Теперь они испугались наконец-то...

Бугай не ожидал сопротивления. Все и всегда покорялись ему безропотно. Встретив отпор, он решил не рисковать людьми и в переговоры не вступать. Понял: Ковальчук им все равно не поверит. Надо предпринимать что-то другое. А тут еще, заслышав выстрелы, начали сбегаться селяне. Пока они не решались подходить близко, знали, чем пахнет лишнее любопытство. Они выжидали результатов поединка. Бугай подозвал Кнура, приказал ему швырнуть в дверь гранату.