Стецко заволновался, опасаясь самой примитивной проверочной провокации. Туда ли он вообще попал? Зачем напустили на него этого сумасшедшего?

– Не надо так со мной, - сказал Стецко.
– Если вы думаете меня перепроверить, затея лишняя, как вас, Роман...

– Сигизмундович, - поспешно добавил хозяин.

Стецко поднялся с низкого кресла, почувствовал себя уверенней.

– Вы продолжайте, продолжайте, - с деланным интересом предложил Роман Сигизмундович и, пока гость что-то высказывал, попросил вошедшего в кабинет угодливо улыбавшегося человека принести кофе. Человек был наряжен в синие шаровары и вышитую сорочку с распашными рукавами. Под сорочкой без труда можно было заметить увесистую кобуру с кольтом.

– Я не совсем вас понимаю...
– Стецко запнулся.
– Я привык к последовательности... Зачем же в таком случае рисковать, играть жизнями!.. Вы призывали к взаимному духовному обогащению, а я отправляюсь на адское задание... душевно опустошенным, - закончил Стецко опрометчиво, не думая о последствиях своей откровенности.

Роман Сигизмундович потеребил бородку, сочувственно повздыхал, отхлебнул из маленькой чашечки остывший кофе и встал, сразу приобретая важный вид.

– Вы возражаете, господин Стецко, следовательно, в вас еще живо чувство собственного достоинства. Это... хорошо, - произнес он, чуточку шепелявя: ему явно мешали вставные зубы.
– Призывая к борьбе с деспотизмом, мы не должны быть деспотами в своей среде.

Произнесенная фраза, по всей видимости, понравилась самому Роману Сигизмундовичу, он удовлетворенно перевел дух и приоткрыл окошко в сад: в комнату ворвался свежий воздух.

– Никто - ни мы, ни наши друзья - не столь наивны, чтобы надеяться победить впрямую - стенка на стенку - Советскую власть и ее армию. Я повторяю свою мысль: мы трезво отдаем себе отчет, насколько мощна эта система.
– Роман Сигизмундович прошелся по комнате, резко повернувшись на каблуках, подошел к столу, отхлебнул кофейной гущи, поморщился.
– Но мы, как и всякое национальное движение, - поток, живой, бурный поток. Поток можно на время остановить, перегородить, - он показал ребром ладони, воздвигнуть плотину. Но вода рано или поздно смоет преграду, прорвет любую плотину и хлынет, хлынет... И чем длительнее будет накапливаться масса воды, тем грознее и беспощадней обрушится вал! Вот во имя чего мы ведем якобы бесперспективную вооруженную борьбу, вызывая ответные репрессии. Мы хотим закалить свои кадры ненавистью.

– Ненависть?
– переспросил Стецко.
– Ну а как же с теми, кто нас поддерживает? Как с покровителями? Взаимопомощь должна вызывать чувство благодарности.

Роман Сигизмундович замахал руками, на его бледном лице запрыгали красные губы, сверкнули зайчики золотых коронок.

– Ошибаетесь!
– воскликнул он, сорвавшись на фальцет.
– Коренным образом ошибаетесь! Не в природе человека благодарность. Покровителей терпят, тихо презирают, а потом, оперившись, с ненавистью отшвыривают. Всякие подачки возбуждают внутренний протест. Нищий всегда враг богачу, сколько бы тот ни кинул кусков в его суму. Это, если хотите, вполне закономерный биологический процесс. Птенцы, оперившись, вылетают из гнезда, забыв о благодарности к своим родителям. Дети поступают так же... У вас есть дети?

Стецко потупился, помял ладони.

– Есть.

– Где они?
– спросил Роман Сигизмундович.

– На Украине, - с неприязнью ответил Стецко, - головная служба "безпеки" рассматривала это как мотив для отвода. Я же писал в анкетах о своей семье. У меня жена и двое детей на Станиславщине... Мне порекомендовали по легенде показывать на Тернопольщину...

– Простите, меня не интересуют эти подробности, - остановил дальнейшие разъяснения Роман Сигизмундович.
– О детях я спросил к слову... Птицы, звери, люди - все живут по одному принципу... Основа учения Маркса - это утверждение диалектического развития общества. Понимаете непрерывный процесс развития. Отлично! Если непрерывный, что будет после, после?.. Что тогда будут делать господа коммунисты? Упрутся в стену? Присядут, закурят, попьют кофейку... У меня даже глотка пересохла.
– Он нажал кнопку, и тот же служка в вышитой рубашке принес кофе, сахар и коржики, обсыпанные маком.

– Что же будет, по-вашему?
– спросил Стецко, похрустывая коржиком и чувствуя себя более свободно после замысловатых высказываний члена "головного провода".

– По-моему?
– Роман Сигизмундович собрал в горсть бородку, уперся немигающим взглядом в заскучавшего собеседника.
– Расизм!
– Он величественно поднял вверх палец.
– Дымится мясо белых братьев, как говорил Блок! Резня!..

– Мрачно, - глухо сказал Стецко.

– Невесело, - согласился Роман Сигизмундович.
– Видите, как трудно людям с перспективой, куда легче ползти в эмпирических потемках. Проживем как-нибудь, а потом... по Людовику: после меня хоть потоп.

– Что же мне делать, Роман Сигизмундович?
– нетвердо спросил Стецко, продолжая опасаться подвоха. Скажи не то или невпопад, клюнь на удочку, служба "безпеки" тут как тут, скрутят локоть к локтю и на крюк, как баранью тушу.

– Что делать вам? То, что вам указано. Мне известны инструкции. Я дал свою визу...
– Он улыбнулся с подкупающей лукавинкой.
– Сам Степан теперь без моей закорючки не выпускает бумаг.

Стецко без труда догадался, что речь идет о Бандере. Стецко видел Бандеру только на портретах, и тот произвел на него, возможно из-за молодости, впечатление легкомысленного человека, несмотря на напускную суровую важность позы.

В дверях появился Зиновий, по-видимому, заждавшийся конца аудиенции. Роман Сигизмундович выпроводил его беспощадно холодным взглядом.

– Я предложил внести некоторые изменения в ваше... турне, - продолжал Роман Сигизмундович уже с раздражением, - вы отправитесь не вдвоем, а втроем. Зиновий едва ли сможет быть вашим надежным телохранителем, притом он, бестия, проканадской ориентации, а тех господ за океаном я терпеть не могу. За их подачки мы, видите ли, должны платить нашей кровью...