Когда Роза заняла свое место рядом с остальными, она в упор взглянула на полыхавший и дымившийся шлем Гейнора.

– Никто из нас не умрет. И уж тем более - за тебя!

– Моя замена!
– захохотал Гейнор.
– Мои жертвы! Идите и примите смерть! Идите! Вы сами не знаете, какое благо я вам дарую!

Но все шестеро уже устремились в бой - Эльрик с Розой чуть впереди - с мечами на изготовку. Гнедые скакуны с серебристыми гривами, выпестованные для войны и привезенные сюда сестрами из далекого варварского мира, рыли копытами землю в предвкушении битвы, тяжелая сбруя звенела в унисон хрустальному лесу. Они нетерпеливо вскидывали головы, раздувая ноздри, точно чуяли запах крови, всхрапывая и прядая ушами, скалясь и закатывая глаза... Ибо ради боя они были рождены и оживали лишь в гуще кровавой схватки.

Эльрик понимал, что за чувства владеют его конем, как жаждет он экстаза и забытья сражения. Ему тоже ведома была эта безумная радость, когда все чувства остры как никогда, жизнь кажется сладостной, а смерть устрашающей, но сознавал, сколь бесплодным и опасным может быть это обольщение. Не в первый раз он задавался вопросом, не обречен ли он навеки искать подобных сражений - словно его тоже, подобно этим лошадям, взрастили лишь для одной цели? И, ненавидя себя за это, он всецело отдался восторгу битвы, как только первое из порождений Хаоса оказалось перед ним... и вскоре забыл обо всем, кроме жажды крови...

Уэлдрейк в отчаянии следил за шестью всадниками, бесстрашно устремившимися в бой. Еще немного - и они будут раздавлены, растоптаны, сокрушены! Твари Хаоса были столь огромны, мощь их столь неодолима, что казалось безумием пытаться встать у них на пути!

Но шестеро отважных воителей, в облаке ослепительного сияния, врезались в самую гущу исполинских отродий, с треском ломившихся по хрустальному лесу. Среди мелькающих конечностей, морд и хвостов виднелись шесть вспыхивающих лучей. Один из них темный - то был Буреносец; два обычных, отливавших стальным блеском; один ослепительно белый, один серебристо-синий и последний, блиставший, точно старое золото. Кроны и стволы хрустального леса разбивали их отражения тысячами сверкающих лучей, и вскоре в этой радужной круговерти Уэлдрейк потерял клинки из виду... а завидев их вновь, был потрясен!

Четыре ящероподобные твари агонизировали, рыча и воя от боли, а паланкины, что они несли на спине, валялись, смятые и растоптанные.

Уэлдрейк заметил Гейнора, в страхе и ярости бегущего прочь, - он искал укрытие в самом сердце адского войска. В руке его появился меч... и странный то был клинок! Черно-желтое лезвие его раздваивалось, трепетало и изгибалось, точно стремясь пронзить все измерения разом...

И поэт понял, что не только сестрам ведомо было древнее искусство рун, не только они владели магией Власти, ибо меч Гейнора не походил ни на один, виденный им прежде.

Однако прочие порождения Хаоса падали пред шестью сверкающими лучами, как падают колосья под серпом косаря...

Прикрывая глаза рукой, чтобы не ослепляло мерцающее сияние хрустального леса, Эльрик без устали размахивал огромным мечом, с жадностью пожиравшим жизни и души несчастных тварей, что некогда были обычными смертными женщинами и мужчинами - прежде, чем разрушительные силы Хаоса поглотили их...

В бойне этой не было радости, хотя все они стремились к победе. Но и Эльрик, и те, кто сражался с ним рядом, сознавали, что лишь удача и уверенность в себе помогли им не стать частью этой орды проклятых душ... ибо редкие смертные избирают Хаос по собственной воле...

И все же они должны были убивать - иначе погибли бы сами. И под власть Хаоса попали бы целые измерения, и тогда лавину было бы не остановить...

С грацией танцовщиц и уверенностью лекарей три сестры сражались с теми, кто уничтожил весь их народ.

Черион Пфатт, спешившись, - ибо не привыкла сражаться верхом металась в гуще схватки, нанося удары то тут, то там, поражая тварей, где они меньше всего ожидали, и ускользая как раз вовремя. Дар предвидения спасал ее каждый раз. Подобно сестрам, она была невозмутима и не испытывала наслаждения в бою...

... И лишь Роза понимала чувства Эльрика, ибо, подобно ему самому, была взращена для битвы - пусть и с иными врагами, - и Скорый Шип всякий раз находил уязвимые места зверолюдей. Стремительность и ловкость были ее лучшей защитой. Гнедой среброгривый скакун нес ее в самую гущу схватки, где она била в цель с поразительной точностью, так что каждый поверженный противник увлекал за собой и нескольких других, нанося им в падении смертельные раны когтями и клыками.

Неистовая боевая песнь предков рвалась с уст мелнибонэйца, и он вгрызался в самую гущу демонической орды вслед за Розой. Черный Меч насыщал его силами поверженных врагов - покуда глаза альбиноса не вспыхнули, как у Гейнора, словно и его самого пожирали изнутри жадные языки адского пламени...

Пораженный, Уэлдрейк смотрел, как мелькают то тут, то там тонкие сверкающие иглы, - и вот непобедимое с виду войско Хаоса сократилось уже чуть ли не наполовину. Повсюду громоздились горы искореженной плоти, отрубленные конечности, огромные головы, скалящие клыки навстречу смерти...

...и, пробираясь через эту бойню, отталкивая протянувшиеся к нему в мольбе лапы и руки, вонзая стальные каблуки в хрипящие пасти и испуганные глаза, карабкаясь по хребтам, хвостам и ребрам, точно по ступеням, в сверкающих доспехах, заляпанных кровью и слизью, шел Гейнор Проклятый, сжимая в руке раздвоенный черно-желтый меч; и на устах его звучали имена имена, что стали для него проклятием, - имена, что воплощали в себе все, чего он так страшился, ненавидел и чего сильнее всего жаждал...