Феликс взял ее за руку и стал подталкивать к двери. Она отчаянно рыдала, и Феликс никогда не узнал, слышала ли она, как Джад шептал: «До свидания, моя милая Ленни», — за минуту до того, как захлопнул за ними дверь.

Феликс поддерживал ее, когда они шли вниз, оставляя позади четыре тускло освещенных лестничных пролета.

— Я собираюсь отвезти вас домой. — Он еще крепче сжал ее руку, когда она попыталась высвободиться. — Нужно же вам куда-то идти, а я не собираюсь везти вас в отель.

— Почему нет? — резко и требовательно спросила она. — Вы ведь этого хотите, не так ли? Трахнуть меня, ты только этого хочешь, дерьмо, гниль!

Он закрыл ей рот рукой:

— Ты всегда говоришь, как неразумный подросток? От этого тебе придется избавиться до того, как мы поженимся.

— …твою мать! — Она звонко ударила по руке, закрывшей ей рот.

— Мы поженимся, — усмехнулся он. Это был один из тех немногих случаев, когда Феликс Сэлинджер позволил себе улыбнуться, широко и весело. — Если захотим этого. Конечно, я этого хочу. Я хотел тебя с той минуты, когда впервые увидел. И ты не будешь пытаться сделать меня лучше, как с этим глупцом, ты будешь моей женой, и это я буду изменять тебя. И это то, чего ты хочешь, маленькая идиотка, тебя не удовлетворял этот патетический пьяница, ты хочешь, чтобы кто-то властвовал над тобой. — Она отчаянно замотала головой. — Ты не бунтарь, — презрительно сказал он. — Ты — романтик. Бунтари соединяются с другими бунтарями и пытаются изменить мир, романтики связываются с неудачниками, такими, как Джад Гарднер, и ждут того, кто спасет их.

Она отстранилась от него:

— Ублюдок!..

Он поцеловал ее. Но за поцелуй ему пришлось бороться, а он ненавидел это. Он ненавидел насилие, ему не нравилось, когда женщины нарушали правила игры, он ненавидел сопротивление. Он вел себя, нарушая все правила, которым следовал всю жизнь, и это удивляло его, несмотря на то что он ясно сознавал происходящее, он продолжал вести себя так же. В Ленни было все, чего он хотел — элегантность его матери, которую он помнил смутно, сила и жесткость, которые помогут ему победить отца. Она была из Нью-Йорка, никого не знала в Бостоне, а потому будет зависима от него в светской жизни и знакомствах с друзьями. И самым большим подарком было то, что она принадлежала Джаду Гарднеру, мужчине, которому он никогда не мог перестать завидовать.

Он продолжал борьбу, это было постыдно — пытаться поцеловать женщину, которая этого не хотела.

— Где живут твои родители?

— Я не хочу идти домой. Я не могу взглянуть родителям в глаза. Мы можем поехать в гостиницу. Можем трахаться, как ты захочешь. Тебя не интересуют ни мои родители, ни я; все, что тебя волнует — это одно мое место…

Он шлепнул ее, восхищаясь собой за то, что сделал то, чего никогда себе не позволял.

— Ты не будешь так разговаривать, понятно? Так где живут твои родители?

— Не твое собачье дело!

Он открыл дверь холла и быстро довел ее до машины, которая была припаркована за три дома. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как он оставил здесь машину, чтобы пообедать с одним из партнеров. Буквально запихнув ее в машину на водительское место, чтобы она не сбежала, он подвинул ее и сел сам.

— Слушай меня. Вот что я собираюсь сказать твоим родителям: мы с тобой убежали, это было глупо, и мы теперь это понимаем, но были отчаянно влюблены и боялись, что они будут возражать, так как тебе только восемнадцать.

Ленни неожиданно затихла и смотрела на него расширившимися глазами.

— Я представляю, отчего ты не хочешь идти домой, — убегая, ты наговорила им, что тебе душно в их мещанском мирке и ты не хочешь стать такой, как они. Я прав? — Она молчала. — Я прав? — Она кивнула. — Многие одноклассники так и поступили. Тупые ослы. Ты всегда сможешь победить родителей, когда ты рядом, а что можно сделать на расстоянии?

— Я не хочу побеждать их. — Ее слова были едва слышны.

— Ты хочешь пойти домой, — сказал Феликс. Он чувствовал себя сильным и уверенным. Она кивнула и заплакала.

— Давай адрес.

— Парк, восемьсот двадцать. Он завел машину:

— Мне тридцать три года. Я никогда не был женат, и у меня не было длительных связей, и отели Сэлинджеров будут моими, когда умрет мой отец. Твои родители будут довольны. Ты даешь мне свое согласие?

Она разразилась диким смехом. И этим безумным смехом по дороге домой, рядом с всесильным молчанием Феликса, Ленни ван Гриз сделала первый шаг к тому, чтобы стать Ленни Сэлинджер.

Это был незабываемый урок того, как пользоваться властью. Феликс не рассказал родителям Ленни о Джаде, но и никогда не позволял Ленни забывать, что это он великолепно обставил возвращение Ленни в семью, которую она любила и по которой тосковала: даже в момент наивысшего пика своего бунта. И почти сразу же после совершения этого чуда он соединился с Ленни узами брака, что дало ей социальный статус, состояние и большую степень свободы.

— Ты не любишь меня, — сказала она вечером перед свадьбой.