Сергей хотел спросить, где находятся информационно-объемные сгустки многих знакомых, ну тех, кто еще ТАМ, ВНИЗУ, а здесь очередные слои уже показывают, что с ними будет в ближайшие дни, недели, месяцы, годы. Эдик радостно пояснил ему, что гоняться по ноосфере за всеми знакомыми и знаменитостями нет никакого резона. Во-первых, очень скоро понимаешь, что мир устроен просто. Ну навроде той формулы; выраженной поэтом: "Любовь и голод правят миром". Эдик опять победоносно и ухмылисто посмотрел на Сергея: знает, или не знает он кому принадлежит эта строка. Пижон! Сидит над своими книгами думает, что никто ниего не знает. Нет, он скажет ему: "Все великое, земное, разлетается как дым!", - может, его потревожит эта мысль поэта там, на земле, как тревожила его. Уже после того, как он понял, что из него не будет ни шиллера, ни Гетте, ни Пушкина, ни, тем более - Маяковского (вот дурак - был уверен, что на свете сильнее кошки зверя нет!). И он сказал ему про великое, земное - может, его будущее потревожит его как-то? А то ведь он - непревзойденный мастер портрета - референт Союза! Мать твою ети!". Но сначала он захотел узнать, как связаться с великими или не очень, хотя бы с теми, кто давно уже здесь. Эдик сказал: "Это не сложно: ты садишься за столик вызова - он возникает сразу перед тобой. И если абонент занят, увидишь в цифрах реально время, когда он освободится. И его уже никто не займет. Трудно всегда пробиться к Платону, Сократу, Конфуцию, Христу и ряду других. А со всеми- просто. У вас на столике сразу возникнут все ноосферные приятности. Это, старик, тебе не водка с пивом!". Сергей почти благодарно кивнул головой и не без умысла словно про себя пробурчал: "Мавр сделал свое дело, мавр может уходить", - эта гнида наверняка знает Шиллера наизусть. Когда-то и он, Сергей, верил, что самая великая мысль у Шиллера не эта, а совсем другая. Он помнит, как наткнулся на нее, когда читал Жуковского (это был перевод какого-то стихотворения великого немецкого поэт. Стихи пленили слух: "Спящий в гробе, мирно спи, жизнью пользуйся, живущий. Как поздно он поймет (лишь годам к двадцати шести), что эти стихи попали на его неуемное желание тогда женщин, вина, славы. Что все в мире не так. И словно Шиллер был виноват в этом, он перестал открывать его и даже ходить на спектакли по его пьесам, не слушал опер - сразу выключал радио - если в их основе лежали произведения Шиллера. Слушал только одну арию цакря Филиппа из оперы "Дон Карлос. Но все это не имело никакого значения, так как он понял, не там и не в том истина. Все просто. И в принципе - жизнь не имеет никакого смысла, если в ней нет настоящей любви. Вздохом протянулось бесконечно слово: "З-е-е-ем-м-м-а-а!". И утонуло непонятно в каком пространстве: толи в этой ноосфере, то ли в облаке, что вдруг возникало нечетко и реально перед ним. Опять жжет солнце. А, ладно, потерпим! Он и сам не мог понять - почему он не вызвал информационный блок Земмы, не узнал, какие дни ее ждут. И понял почему: с Земмой все было выяснено, ва все остальное было глупо. Ему захотелось только встретится забытым еще при жизни - то ли большевики не хотели такой фамилии в сов.поэзии с давно улетевшим сюда поэтом Райским спросить его: почему он не остановил то ли слишком банальной она была, чтобы ее помнить, издавать и переиздавать. Сергея тогда, в пятьдесят первом, когда он, школьник, принес стихи о Сталине в молодежную газету. Райский не только не отверг их, а даже - похвалил и напечатал в подборке молодых тадантов. С того и понеслось. Ну пусть о стихах о Сталине он не мог сказать правды. А потом? Да, Сергей бредил авиацией, ходил в аэроклуб. В тех стихах он скромно и гордо заявлял: "Простите, нас, вождь, что мы - еще соколята. Но цели нет выше, верней, чем соколом стать. Хранить наше небо. Такие у нас в стране ребята". Была еще в тех стихах какая-то чушь. Но - спасала "лесенка" Маяковского, пафос и отсутствие грамматических (а, наверное, и политических) ошибок. Вот теперь он поговорить с Райским. Спросит: ""Что же вы, Федор Федорович, не щелкнули ни разу по носу, не дали понять, что я гну не туда? Вам ведь было уже пятьдесят два и вы все заведовали молодежной газетой? Мудрым должны были быть наставником!". Он сосредоточился и тотчас перед ним предстал Федор Федорович - ну точь в точь такой, каким хоронили они его в семьдесят первом суховатый, чистенький, в хорошем костюме. Настоящий персональный пенсионер!

Сергей не здороваясь сразу набросился на старого поэта: "Что же это вы, Федор Федорович, не сказали мне тогда, в пятьдесят первом, что стихи мои пустозвоны и не несут никаких художественных поэтических открытий? Я столько связывал надежд с этой поэзией, будь она неладна!". Федор Федорович почти как Бдик сделал жест - вроде хочет закурить (интересно - что эти все люди в щепетильной ситуации пытаются закурить. Те, что курят, конечно) и, не найдя пачки сигарет сказал: "Извините, Сергей Егорович! Здесь вы мне все простите. Здесь познаете все истины в их обнаженной простоте, доступ к любым знаниям открывается в считанные мгновения (а, вы здесь недавно?
– Так еще узнаете об атомном зеркале - то, что люди сейчас применяют на земле как накопители сведений - в картриджах, что используют жидкие и другие кристаллы - все это детский сад по сравнению с атомным зеркалом. В нем одном хранится информация за несколько столетий существования земли). Вы тут меня упрекнули за то, что я не подсказал вам, что в ваших стихах нет художественных открытий. Поверьте, друг мой, я был уверен, что стихи, подобно вашим, воспитывают молодежь в патриотическом духе. Я сам себе представлял, что такое художественное открытие. Ну как мы учились?
– По вечерним школам, рабфакам. Потом война... Я даже думал, вам дан особый талант писать как Маяковский. Вы же знаете, что лично мне ближе всего были стихи Твардовского и Исаковского. Может, потому, что я сам - со смоленщины, а может потому, что в их стихах особенно в песнях Исаковского - ощущался такой дух русской деревенской жизни, его песни были так похожи на те, на которых я вырос. Видите, этот путь оказался тоже в глубоком снегу... В поэзии - все по другому... Вы знаете, сколько тех, кто пошел в творчестве чужих путем и забрел в тупик или в небытие, как я? Не только у нас. Этих творцов".
– Тут Райский остановился и сказал: "да лучше сами потом получите информацию. Не удивляйтесь цифре --она со многими нулями. И вы там давно зафиксированы, так как в ноосферу все прерванное поступает беспрерывно". Сергей понял, что предъявлять претензии к Федору Федоровичу - бессмысленно. Он хотел спросить его о том же Сталине, Ленине, Шиллере и многих других, но что-то подсказывало ему, что он может улетучиться отсюда, двери этого мира захлопнутся и он не узнает того, что узнать просто необходимо. Ну, например, оправдалась ли теория известного журналистского интеллектуала Пупышева, знаток Хайяма и его верного последователя. Когда в редакциях собирались по какому-нибудь поводу, Пупышев, налив себе стакан сухача, каждый раз требовал права на первый тост, поскольку он будет читать Хайяма. Сколько знал его Сергей, Пупышев всегда ходил в одной и той же шляпе, одном и том же пальто (или плаще - смотря по времени года), а как-то раз Сергей совершенно случайно попал в дом к знатоку Хайяма и увидел прямо сцену из горьковской пьесы "На дне" - все так было бедно, протухше и сарайно. Этот последний оттенок придавало еще и то обстоятельство, что дом был одноэтажным, построен давно, наверное, сразу после войны, когда до сравнительно удобных хрущевок было еще лет десять. Сергей не увидел никакой мебели, если не считать стола (видимо, с помойки, потому что в это время людей интенсивно покупали импортную мебель и свалки и даже микрорайоны были завалены разной рухлядью, особенно панцирными сетками от железных кроватей, которые пацаны приспосабливали как будут над арыком, а взрослые - для сооружения изгородей для огородов. Вот такая, видимо выброшенная кровать и стояла у Пупышева, а возле стола - два табурета, на которых так и хотелось найти дату их изготовления. И - никаких книг. Потом Сергей узнает, что Пупышев служил на одной высокогорной заставе, там в библиотеке наткнулся на Хайяма и выучил все, что было близко ему по алкогольной части. Пили и в этот заход, стоя, потому что на кровать Пупышева никто не рискнул сесть, так же, как и на табуретки, которые могли разъехаться во все стороны от неосторожного движения на них. Пупышев и здесь прочел (уже просто на правах хозяина Хайяма):

Отречься от вина? Да это все равно,

Что жизнь свою отдать! Я возместишь вино?

Могу ль я сделаться приверженцем ислама,

Когда им высшее из благ запрещено?

Сергей тоже читал Хайяма и не верил, что в те времена можно было вот так безнаказанно выступить против ислама, если и в двадцатом веке продолжали обезглавливать в иных странах за непочтение к исламу или даже Корану. Потом, сравнивая переводы Румера и Тхоржевского, Сельвинского и многих многих других, он понял, как политизировали творчество Хайяма, делая из него безбожника и чуть ли не алкоголика. Но кто же из идеологов мог представить, что какой-то Пупышев поймет все буквально и каждый день будет заправляться: "сухачем", потеряв на этом и семью, и профессионализм. Пупышева никуда не брали из молодежной газеты и он сказал как-то: "Поеду на родину, во Владимир. Москва там - рядом, устроюсь".

Пупышев уехал поздней осенью, когда в садах Средней Азии еще висят на ветках кистья тайфи и сквозь плотную зелень листьев - золотистая хурма. А вскоре журналистская братия узнала, как устроился Пупышев на родине. У него в городе были племянники и земляки - друзья родителей (давно умерших). Оказалось, что на Рождество Пупышев сильно выпил у свояка. Тот заснул за столом, а Пупшев вышел по малой нужде, но обратном пути споткнулся, свалился в мягкий сугроб, где его и обнаружили утром уже прилично занесенного снегом. Поэтому Сергей спросил напрямую, безо всяких там дипломатичностей (а мы еще узнаем, почему он задал именно этот вопрос): "Ну и сколько вы со свояком выпили тогда?".
– "Да немного, - ответил Пупышев.
– У свояка была только одна трехлитровая банка самогонки. Да и ту мы немного недопили. Правда, днем мы у сестры выпили. Но - тоже немного, она за нами следила, чтобы мы не перебрали". Сергей понял, что там произошло. А Пупышев сказал: "Если не веришь, можешь посмотреть через атомное зеркало - только пожелай". Но Сергею это было неинтересно - смотреть, как пьяный мочится среди ночи, попадая и на штаны, все же справиться с брюками и падает в сугроб. Пупышев здесь уже несколько лет и наверняка он встречался со своим любимым Хайямом, если даже к тому и была приличная очередь из азиатов. "Ну, конечно встречался, - елки палки!
– ответил Пупышев.
– нет, ждал встречи я недолго. Сразу, как осмотрелся здесь, как мне объяснили, что к чему, я сразу же пожелал встретиться с Хайямом. Думал - что он скажет о вине и русском самогоне. Хотел узнать, как он умер - не перепил ли?".
– "Ну и что?" - почти угрюмо спросил Сергей, так как понял, что и мысленная субстанция здесь, в ноосфере, несет все замечательные черты своего земного двойника...". Пупышев словно засмущался: "Да он совсем не такой, как его нам переводили. И совсем не алкаш. Тем более - не безбожник... Но должен заметить - интересный мужик! И - вежливый. Ни одного матюка по поводу тех переводов, что я ему проч1л. А ведь, старик, это был двенадцатый век!".
– "И ислам", - добавил Сергей. "Что-что?" - не понял Пупышев. "Ислам, говорю. В Коране записано: "Ступай по земле не слышно". То есть, если перевести на наш, русский, это значит будь деликатным, поступай так, чтобы не создать неудобства или тем более - вдруг нечаянно не обидеть человека. Это ты носился с россказнями, что Хайям был безбожником и потому, мол, пил. И мы раз безбожники, то должны пить как и мудрец Хайям".
– "Чем же ты тут доставляешь радость душе?".
– "Вот, старик, интересный вопрос! Здесь же тела нету - одни души и полная информация о нашей жизни на земле. Мудрый, кто придумал эту ноосвферу!". Сергей решил пошутить над Пупышевым и сказал: "Да академик Вернадский. Ты его не видел здесь? Это - его теория, - и, помолчав, добавил: "Воплощенная в реальность".
– "Пупышев простецки удивился: "Нет, я о таком не слыхал".
– "Ну так встреться с ним, потолкуй. И о Хайяме тоже". Пупышев принял все всерьез и в знак благодарности сообщил Сергею: "Ты не бойся вызывать любого - хоть китайского мудреца Конфуция, хоть людоеда из Африки. Атомное зеркало переводит с языка на язык в миллионные доли секунды. Отлично все понимаешь. Я вот тут с Лумумбой разговаривал. Ну как с тобой. Не веришь?".
– Верю, верю, - сказал Сергей. У него были уже другие планы. Он решил посмотреть через атомное зеркало и жизнь тех, кто ушел из жизни еще при нем, или кто был там, внизу, творил бессмертные газетные строчки, или переводил стихи разных народов для московских издательств (судьбу одного он прочитал. Он крутанул известные ему имена создателей национальной поэзии на русском языке и удивился пестроте картины: кто-то благополучно доживал на помощь детей, покинув одну из братских республик и даже гордился, я то переводил самого) дальше шел какой-нибудь лауреат, народный поэт, депутат и прочее), кто-то маялся в нищете (и чему удивился Сергей - даже в Москве. Эти кляли Ельцина за развал страны и разрушения единого культурного пространства (гонорарного - хотел подъе...ть Сергей, но язык в этот момент не слушался). Кто-то просто сменил профессию и стал бизнесменом, кто-то подался в деревню разводить кур. Все было интересно, все совпадало с его мыслями: каждый из этих людей занимался на земле тем или иным делом, чтобы возвыситься и тем самым получить доступ к пирогу - из еды, хорошей квартиры, курортов и женщин, конечно, если творец - был мужчиной. Сергей понимал, что он рассматривает только узкую группу лиц - знакомых ему по профессии. Но разве не тоже в живописи? В театре? Даже народный - пренародный на гастролях дал пощечину гримерше, что она не с той стороны поднесла ему парик. Значит, раз ты поднялся до вершин мировой славы, простую женщину можно вот так, по мордасам? А что? Если подумать - тщеславие - то же зло. Мопассан тот же. Уже давно здесь! И бас его никому не нужен! В ноосфере - все разумно. Пупышев сказал ему: "Старик! Здесь совсем не хочется пить. А если захочешь почувствовать что-то приятное - только подумай об этом. Какие-то волны проходят сквозь тебя. И музыкальные, и волны нежности, и другие, неведомые там. Куда приятнее сухачем более - самогонки ("Помнит", - отметил Сергей) хотя его занимали совсем другие мысли. В голове непрерывной чередой проносились имена знаменитостей всех стран и народов, глумившихся над теми, кто был для них простым быдлом. Это точно - одно из желаний славы - вот это понимание власти. Разве не могла бы та же гримерша шваброй по холеной морде народного съездить? Так ведь ее же и выкинули бы с работы - за срыв спектакля (с разбитой мордой народный не сможет петь Мефистофеля). Да и вообще - как посмела: он - народный СССР и лауреат. А ты кто? Вот именно... А ты кто? Мучительнее всего для Сергея было не то, что на нем, как на поэте, так точно коротко поставил точку Липкинд, и чем дальше по жизни, чем больше Сергей познавал мир искусства и мир поэзии в том числе, он понимал, насколько Липкинд был прав. Не знал он одного, этот большеголовый еврей: Сергею хотелось властвовать над людьми. С высоты своего величия, своего таланта делать все, что он захочет. Разговаривать со своими так, как захочет. Оскорбительно?
– Ну конечно! Маяковский же позволял себе такое! Он усмехнулся: сейчас ему даже не хотелось встречаться с Маяковским, спросить, как да что, как его любимые женщины - собрал он их всех в одну кучку или шляются вразброд? Уже лет через пять после двух катастроф (ну, на самолете не считается - выжили, значит, просто авария) он засел снова за Маяковского, взял полное собрание сочинений в тринадцати томах и прямо в первом томе в автобиографии наткнулся на хамские строки о Горьком. Или хотел выслужиться перед системой, поскольку Горький в то время был на Капри, и было совсем не обязательно, что тот - вернется. Ну как бы там не было - и то, другое пкость. Потом он вчитывался в стихи и был поражен, сколько в них политического пустозвонства (конечно, надо было переорать в услужении власти всех этих не бедных Бедных, безименских, жаровых и несть им числа. Не переорал. Не забыли старого. В том числе и выход из партии перед революцией в годы столыпинской реакции. Начали пасти. Он сообразил, что его ждет пуля в лоб, как того же Андрея. И когда даже на юбилейную выставку никто из начальства не пришел) ну, если инструктора райкома партии считать за начальство - тогда другое. Но в принципе он понимал - конец не сегодня, так завтра. Может, кто-то и сообщил, что его вопрос решен окончательно и бесповоротно. Накануне же был весел в компании и даже увел оттуда на ночь прелестницу. И провел с нею сладкую ночь. Так сказать, последнее слово. Для потомков. И здесь остался пижоном - умереть - красиво. Пытались красиво умереть и Цветаева. А получилось вон как. В каждую эпоху люди умирают по своему ритуалу. Ещее двести лет назад для мужчин было делом чести умереть в бою или на дуэли. А женщины... Нет, из-за актрис к виску пистолет не подносили. В речку, в речку!
– вот где находили преждевременную смерть натуры экзальтированные и романтичные.

Да, теперь не каждая и не по каждому поводу полезет в речку. Или под поезд. Уж на что Лариса была экзальтированной, а после того, что случилось с нею - ниго, выжила. Он помнит, как будучи главным распределителем денег он решил эту молодую особу, только что окончившую университет и мечтавшую стать драматургом (почему поэтессой?
– -она заколебала и его, и всех ребят в молодежной редакции деламированием) не громко, а чтобы просто показать свое восхищение поэтом. Она то целиком читала стихотворение Мюссе или Уитмена, Лорки или Китса, или, если думала поразить (как он думал) своими обширными знаниями) начинала цитировать что-нибудь из китайской или японской поэзии. Кстати говоря, она открыла ему мир корейской поэзии. Не ожидал, что у предков Ким Ир Сена были такие поэты! Многотомный роман о доблестной жизни вождя небольшим тиражом издавало какое-то наше издательство (или сами корейцы на русском языке?). Но ему удалось заполучить пару томов этого шедевра и он был поражен, как такое можно было написать. Кстати, там не было автора а было написано, что роман создался группой революционных писателей по решению ЦК Трудовой партии Кореи. А чему здесь удивляться? Его же любимый Маяковский одну из своих революционных поэм опубликовал без имени? Если бы эту дурацкую инициативу поддержали тогда большевики, сколько графоманов счастливо прожили бы свою жизнь! Но большевики не поддержали. Пришлось горлопану и главарю печататься под своим именем. А что до задания ЦК... Так гениальный Маяковский прямо просил, чтобы ЦК давал ему задание на год. Чтобы, так сказать, к штыку прировняли перо. Чтобы Сталин делал о нем доклады на Политбюро. Но как уследишь, кто и что из себя представляет за анонимностью авторов? Нет, пусть будут на виду. Время от времени мы будем (для порядка - чтобы знали свое место). Одних - отстреливать, других ссылать в Воронеж или подальше, третьих - загонять на Колыму. Сколько лет он пытался узнать имя автора песни, заставившей его содрогнуться: "Колыма ты моя Колыма". Совсем недавно ему сказали, что автор этой песни - Борис Ручев. Если это так, может, из поэтов советской эпохи будут знать только его эдак лет через пятьсот?

А Лариса... Он не понимал своего отношения к ней. Не хоотелось впутываться с нею в интимные дела - все ведь вскроется. К тому же она явно была старых правил - уж какие заезжие красавцы из Москвы кадрили ее. Эти разные сценаристы и режиссеры, операторы и поэты. Держалась. Наверное, хотела замуж. Или боялась огласки? Или кто-то был у нее, о нем сохло сердечко и другие были не милы? Тут он все узнает! Он решил дать ей заработать и отправил в командировку в соседнюю республику к строителям магистрального газопровода в Аганистан. Там одна бригада их, таджикского управления, ставила мировые рекорды под неимоверно раскаленным небом в песках, где-то между Денау и Термезом. Добраться до них можно было поездом. Там, от полустанка, ходила в бригаду машина - возила все - от оборудования до питьевой воды. Договорились. Созвонились. Лариса уехала, а через неделю он узнал, что героическая бригада - семь человек - изнасиловала ее. Он тогда сам выезжал на место происшествия, пытался найти правду и посадить в тюрьму всех этих мерзавцев. Но бригаду он не нашел - ребят в полном составе отправили куда-то отдыхать (кончилась их вахта), работали уже другие, которые не то что не хотели отвечать на вопросы о бригаде евсеева, ему никто ничего с казать толком не мог. Кроме одного - что в бригаде - отличные ребята. А один ему так просто и сказал: "да отъе...сь ты со своей журналиской!".
– Сценаристкой!".
– Зло отпарировал Сергей. "Ну, журналистка, сценаристка - не один хрен? Из-за чего весь сыр бор - никто не знает". Сергей добрался до самого большого начальства. Хотел узнать - возбуждено ли уголовное дело? Начальник строительства газопровода, мужик лет пятидесяти, был красив, умен и удивительно чист. Рубкашка - Сергей так свои не стирал. Журчал кондиционер. Александр Георгиевич посмотрел на Сергея и сказал: "Да вы что?
– Думаете, мы - за беззаконие? Мы, как узнали об этом, провели экспертизу. Возили вашу корреспондентку (Сергей поправил его: драматурга. Начальник стройки чуть удивленно вскинул на него глаза - такая пигалица драматург? Как Шекспир? Или, на худой конец, Погодин?) в Термез. Никаких следов насилия. НИ КАКИХ!". Начальник помолчал и добавил: "Эксперты приезжали и на участок. Обследовали все. И ТОЖЕ-НИКАКИХ СЛЕДОВ". Он помолчал и сказал: "Это даже к лучшему. Мне из Москвы сам министр звонит чуть ли не кажду неделю - с газом - завал. А если бы арестовали эту бригаду - где я взял им замену? Да меня с работы бы поперли, несмотря на то, что я и на Запад строил газопровод, и два ордена имею... И не только бы поперли - из партии исключили. Стройка - на особом контроле в ЦК КПСС. Ясно? Министр говорил, что у него сам Брежнев несколько раз спрашивал о делах на стройке. Брежнев же бывал в Афганистане. У него к этой стране - особый интерес. Сергей вернулся ни с чем. Фильм о бригаде, конечно, не сняли. Лариса через какое-то время ушла от них, покормилась на местном Тв и уехала в Россию. Вот теперь Сергей может узнать, что ТАМ было двенадцать лет назад. Он почти и не понял, что напрягся на этой ситуации, как увидел пустыню, саксаулы, вагончики строителей, две огромных палатки (наверное, там держат всякие железки - сварочные аппараты и прочую муру. Странно: информация выдавалась стремительно, с картинками и словами, Сергею даже показалось, что он все узнал в течение трех секунд - не более. Вот он увидел, как Лариса приехала в бригаду. Вот он увидел, как ее познакомили с Евтеевым. Как тот представил ей бригаду: был вечер, все уже помылись и отдыхали. Вот Сергей заметил, как что-то блеснуло в глазах Ларисы, когда ей представили лучшего крановщика управления Дмитрия - негр и негр на это солнце. Красив, мускулист) в одной майке - жарко одевать рубашку. Сергей подумал, что руки у крановщика пожалуй, покрепче, чем даже у него. Он легонько пожал Ларисе руку и та вскинула на него удивленные глаза: таких мужских рук она еще не видала. ...Через два часа, когда Ларисе отвели отдельный вагончик (тут всегда было два-три вагончика, готовые принять высокое начальство. В них везде были даже кондиционеры. Как и в других вагончиках - иначе под Термезом наработают тебе люди после бессонных ночей, когда ночью - плюс тридцать два. Стол накрыт прекрасно. Лариса с удовольствием помогает ребятам. На столе было все - от икры, до дорогого коньяка и фруктов. Холодильники были тоже в каждом вагончике. Это Евтеев подсмотрел в Индии, когда работа рядом с англичанами и убедился, что те обходят наших по производительности только по одной причине - люди хорошо выспавшиеся, хорошо накормленные ну и в городе получившие нужную разрядку, куда их отпускали запросто - не то, что наших: в город только группой на экскурсию. А на отдых - вот вам наш городок. Ребята у Евтеева все крепкие и красивые. Да, классная одночастевка получилась бы! Играет музыка. Лариса танцует. Несколько раз - с Дмитрием. Потом все устали (или Лариса?
– Каждый ведь хотел хоть чуточку прижать к себе молодое красивое тело - они на вахте - уже месяц без женщин. И вот Лариса предлагает: - "Давайте я вам почитаю стихи?". По сегодняшнему случаю - такая женщина приехала - все выпили больше положенного. Даже бригадир. Но все заопладировали , а Лариса, встав на табурет, начала читать любовную лирику от Есенина до Тушновой. Она не заметила, как встал и вышел бригадир - давно пора было спать, и он, едва дойдя до своего вагончика, лег и вырубился. Лариса заметила, что бригадира нет. Это ее почему-то встревожило. Да, вот почему: вот один из монтажников пытался обнять ее на необычном пьедестале, и рука легла чуть ниже спины. Она попыталась спрыгнуть, и тут же еще две пары рук подхватили ее и попытались подбрасывать, уму не постижимо как умудряясь коснуться груди, бедер, скользнуть рукой вдоль ее (она знала это хорошо ее задика. Она не знала, куда моежт завести такая привуазность, хотя сильные руки доставляи удовольствие, она попросила Диму проводить ее "домой" - до одного из четырех вагончиков, стоящих чуть дальше остальных. Лишь три были предназначены для жилья, а в четвертом располагалась кухня для высокопоставленных гостей с ванной и душем. Дмитрий, конечно, не стал сопротивляться. И, несмотря на протестующие возгласы остальных, вышел с Ларисой на улицу. Она была уверена, что Дима сейчас обнимет ее за талию, но тот аккуратно взял ее за руку и так повел в темноте к домику, над входом, в который горела слабая лампочка. У входа в домик он предложил ей войти и посмотреть - нет ли в домике случайно волка или еще какого чудовища. Она почти радостно согласилась, так как, говоря по правде, ей страшно было входить глубокой ночью в незнакомое помещение. Дима вошел первым, включил свет сначала в крохотной прихожке - показал, какие здесь запоры, потом открыл двери в спальню. Вернее, их здесь было две - через коридорчик была такая же. Телевизор. Холодильник. Широкая кровать. На столике - красивые искусственные цветы. Это ребята навезли из Индии. Лариса осмотрелась, и, как она наивно думала, один ее жест спровоцировал Дмитрия: она приподняла локти, сладко потянулась и сказала: "Ну сейчас, высплюсь!". И не успела размурить при сладкой месте глаза, как уже была на руках у Дмитрия. Она даже не знает точно - зачем она дрыгала ножками - то ли изобразить сопротивление, то ли сбросить туфли. И вот только теперь Сергей понял: у нее был опыт отношения с мужчинами. Если бы нет - она вела бы себя по иному. Наверно, она не только хотела мужчину, но и знала - что сегодня - МОЖНО. Ей так приятно было на Диминых руках, он не бросил ее сразу на постель, а закружил по комнате, целуя шею, щеки, плечи. Она все никак не давала поцеловать себя в губы, но когда их губы слились, Дима аккуратно положил ее на постель, отвернулся, щелкнул выключателем и, вернувшись к ней тихо шепнул: "Дай я тебе помогу раздеться. А то помнем твой сарафанчик". Она со смехом помогала ему и только самые интимные вещи сняли сама, тихонько оттолкнув его локтем. Он быстро разделся за это врем и оказался рядом с ней. Вот, все плывет перед ней. Сначала она даже не чувствует мужчины. И даже не поняла, почему все так быстро кончилось. Он только откинулся чуть в сторону, как в вагончике вспыхнул свет. В дверях стоял другой член бригады. "А-А! Вот вы чем здесь занимаетесь! А мы - хоть пропади?". И, несмотря на ее стыдливые просьбы, он начал сразу раздеваться. А Дмитрий встал, взял свои вещи, и, как она поняла, вышел в соседнюю комнату. Лариса уже села на кровати и пыталась найти свою "броню" - трусики и лифчик, как свет погас и парень (кажется, его звали Максимом) обнял ее и сказал ласково: "Ну, не отказывай! Мы тут изголодались, как черти! Ну не отказывай! Я тебе завтра из Термеза золотые часы привезу!". Она чувствовала, что он говорит искренне. И почти без сопротивления уступила нажиму его рук, и только голова ее коснулась подушки, как перед глазами все поплыло. "Много выпила, дура", отметила она про себя, почти не ощущая, что делал с ней в это время Максим. Она поняла только, что было все это очень быстро. Он начал нашептывать: "Ну, оставь меня у себя. Оставь! Я озолочу тебя". Она ответила ему сквозь наваливающейся сон: "Если ты меня уважаешь уходи. Что утром остальные скажут?". Максим ушел. Она все думала - встать ли ей и закрыть двери? Но, может, вернется Дима? С ним можно еще раз. Какой сильный и ласковый! И двери открылись, в просвет она увидела другую фигуру. Да, это был Илья. Она заметила, как на вечеринке он впивался в нее глазами. "Да разденься хоть ты!" - сказала она ему, когда почувствовала, как он прямо в брюках словно спрятал ее под собой. Он начал раздеваться и торопливо, пулупьяно говорить: "Я тебя еще у машины с начальником приметил. Точно решил, что будешь моя. Хочешь - женюсь. Я - холостой. Это у тех у всех есть жены. А я - холостой. Оттого меня и в Индию с ними не взяли, хотя я в бригаде с самого начала - уже девять лет". Она слушала эти признания и у нее не было желания сопротивляться. Удивило одно: и у Ильи все закончилось быстро. Как узнали другие, что половина бригады побывала у нее, она не знает. Но когда вошел четвертый, она сказала: "Я сейчас закричу". Он ответил ей спокойно: "Ну и кричи. Пусть все приходят и посмотрят. ТАМ же всего двое осталось. А я стою у дверей". Потом, сделав паузу, сказал: "Тебе, чтобы шум поднимать, пожалела бы мужиков. Мы здесь без женщин с ума сходим". Ей показались его слова убедительными. А главное - в них действительно звучала просьба о МИЛОСТИ, просьба пожалеть их. И она змолкла, ожидая, когда он войдет в нее. Она думала - это даже интересно - со всей бригадой. Каждый разный. И попыталась сосредоточиться, почувствовать этого мужчину, узнать, запомнить, чем он отличается от других. Да, его он азапомнит! Он, как и остальные, быстро пришел к финалу (бедные - у них действительно давно не было женщин. Только вот так сильно не делали ли бы. А то почти никакого удовольствия). Но этот, безымянный, не вышел из нее. Она чувствовала, как крепка его плоть, как он тут же, почти без передышки начал по второму разу. Он уже не торопился, и, как поняла она, то ли хотел доставить удовольствие ей, то ли самому взять от нее все. Она завелась и пришла одновременно с ним к финалу, почувствовав почти небесное блаженство. "Вот видишь - а ты чуть не выгнала меня!". Теперь она не удивилась, когда после безымянного (назавтра она узнает, что это был человек с редким русским именем Ирий), вошел уже пятый. Она и не собиралась сопротивляться, а только попросила его: "Возьми в соседней комнате или салфеток, или полотенце". Этот, его звали Миша, крепко впился ей в губы (тоже новенькое, мелькнуло у нее) и каким то чудом, не помогая себе, вошел в нее. Остальное она уже знала: несколько торопливых движений - и он сожмет ее тело, как и остальные, от блаженного чувства. Оен ушщел, даже не напрашиваясь на остаток ночи. И почти тут же появился последний. И когда он ушел, она вдруг усмехнулась про себя: не так все и страшно, как расписывают про изнасилование. И не успела она додумать эту свою мысль, как в комнату, не включая света, вернулся Максим: "Ты еще не спишь? Какие тебе часики купить - круглые или квадратные?". Он присел рядом с ней и она удивилась его глупости. Она обняла его, поцеловала и сказала: "Это я - не за часики. А милость к вам проявила. Как царица Клеопатра.". Она не знала, читал ли Максим про Клеопатру, но он тут же ее обнял и зашептал: "А я думал - ты второй раз откажешь. Мало же одного раза!". И действительно, по второму разу все было по другому. Максим уже не торопился и пытался доставить ей удовольствие, как он умел. Теперь она чувствовала все его движения и второй раз начала заводиться. И пришла к финалу даже раньше его. Максим встал на колени перед кроватью и начал целовать ей руки: "Ну что для тебя сделать, что?". Он еще стоял на коленях, как в дверь требовательно постучали. Максим быстро вышел и вместо него пришел Ирий. Она поняла, что теперь они все, наверное, захотят по второму разу. Но даже близко не предполагала, что по второму разу все будет не так. Ирий сначала вошел в нее1 как и все, и она подумала, что вот уже конец, и еще один уйдет, как тот вдруг вышел из нее, легко перевернул ее на спину и попросил: "Встань на коленочки!". Она посчитала это лишним - не проститутка же она, чтобы удовлетворять желания и прихоти каждого! Она сказала: "Не нужно. Я так не люблю!". "Ничего ты не понимаешь. Зеленая еще!".И он подсунув руку ей под живот, легко приподнял ее и ей ничего не оставалось, кеак только встатьна колени. И тут она поняла, что действительно еще многого не знает - у нее ведь был только один Марк - однокурсник. Жили они с ним стыдливо и торопливо. Марк уехал по распределение черт те куда и она с тех пор (уже два года прошло!) как не знала мужчин. Ирий сначала удерживал ее одной рукой, второй лаская груди, и когда почувствовал, что ей это нравится, отпусти живот и стал в такт своим движениям ласкать сразу обе груди. Она почувствовала необычность ласки и ответила ему на его финал. Лежа рядом с нею, он, манипулируя салфетками, сказал: "Мы в Индии у их женщин знаешь, какую науку прошли! Наши Маши и Дуни - чистые дуры рядом с ними". Она поняла, что придут все. И думала, что следующим будет Дима - но пришел другой. Он тоже кое-что привез из интимного опыта из Индии и очень хотел, чтобы она занялась с ним французской любовью. "Ну не дури! Еще понравится! Ну хочешь - я тебе дам денег. Хочешь?". Она почувствовала, как в темноте он суеет ей пачку и поняла, что там - много денег. Она слышала кое-что о "Кама Сутре" чтение этой, перепечатанной на машинке брошюры будоражило ее, и она решила: а почему бы не попробовать? Этот безымянный сунул деньги под подушку, а она встал возле постели на колени перед ним. Все кружилось у нее в голове, она может быть, и упала бы - но Ирий мягко держал ее голову обеими руками, помогая ей осваивать "Кама Сутру". Она даже не поняла - хорошо ли было ей, когда он закончил - ничего особенного, по другому лучше, - отметила она про себя. А Ирий решил показать ей еще несколько разных способов. И тут она поняла, какую глупость сделала, что взяла деньги. Вернее, не швырнула их на пол. Но и как швырнешь - он укрывал ее всю своим огромным телом. Она подчинялась его требованиям, но кое-что ей явно не нравилось. "Уходи. А то я буду кричать. Диму позову". И она крикнула, сколько хватило сил: "Д-и-им-а-а!!!". Странно, но он услыхал ее. Когда он включил свет, Ирий уже был в брюках. Дмитрий сказал: "Ну, блин! Решили по второму разу - но не до оборзения! Ты здесь уже целый час! На твою "Кама Сутру" и ночи не хватит!". Она быстро сообразила, что еще по Индии Дима все знает. Про все их приемы и кто что любит. А она, дура, не отказала второму же! Дима сел рядом с ней. Она разревелась и уткнулась ему в плечо. Он начал утешать ее: "Ну ты должна их понять. Мы здесь - как на фронте. Все же молодые. Хоть лекарство какое-нибудь давали, чтобы так не мучится". Он начал ласкатьее и ей самой захотелось, чтобы он еще раз побыл с ней. Они долго ласкались и она думала, как вот так странно можно любить мужчину, которого увидела только днем и потом, видимо, никогда не увидит. Она уедет к себе, он - в свой город к жене и детям. Уходя, Дима сказал: "там... все решили... что каждый - по второму разу - и все. Я скажу остальным, чтобы они не очень уж... Всего трое ничего страшного. Мы с женой иногда по десять-двенадцать раз занимались этим в твои годы. Поверь - это не страшно". Но те, видимо, не очень-то послушались Диму - не бригадир же он им! Следующие два тоже требовали от нее необычных ласк - тех, что познали в Индии, и когда она с одним из них, согласившись на многое, не захотела заниматься с ним французской любовью он сказал ей просто: "Да не прикидывайся девочкой! Нам Мишка сказал, что ты это умеешь классно делать!". Она поняла, что последних она будет обслуживать, как они захотят. Нет, ошиблась. Илья не требовал от нее никаких "Кама-Сутр". Он долго целовал ее живот и руки, спустился ниже и начал целовать ноги, дошел до ступни, она потом, дура, поймет, что самым ласковым был не Дима - а Илья. Но что делать - Дима глянулся ей сразу, а Илья - нет. И ласки Ильи ее почти не трогали, только чем дальше уходил этот день, она вспоминала все больше и больше каким нежным оказался Илья. Когда он стал целовать пальчики ног, она сказала: "Ой, мне щекотно!". Он тут же отступился и посидев секундочку, попросил ее лечь на живот. Она подумала, что узнает еще кое-что из знаменитой индийской книги, но Илья начал нежно целовать ей шею, плечи, нежно опускаясь с поцелуями все ниже и ниже. Она молча переносила его ласки - слишком перегрузили ее "Кама-Сутрой", и когда он целовал ей бедра и дошел до изгиба под коленками, она опять дернулась и сказала: "Ой, опять щекотно!". И предложила ему сама: "Ну давай, делай то, зачем пришел. А то вон и ночь на исходе!". К ее удивлению, Илья сказал: "Я люблю тебя. Я - не за тем пришел. Ты только никому не говори, что я не был с тобой второй раз. Можно - я только руки твои поцелую - и уйду. Она молча согласилась. Илья начал целовать ей руки от плеча и вдруг, у локтя, она впервые почувствовала его губы. Ей стало тепло. Она почувствовала, как желание вспыхнуло внутри. Ей не хотелось, чтобы Илья целовал руки дальше, а остановился здесь, у локтя. Но он целовал дальше - до мизинчика - сначала одну руку - а она уже ждала, будет ли такое же чудо на другой? Да, все оказалось так же, даже сильнее, поскольку она уже ждала, когда он приблизится к этой точке и сама чуть повернула руку, чтобы он не прошел мимо этого участка руки. Теперь она поняла, что у нее есть, помимо интимных мест, еще одна аэрогенная зона. Илья уже собрался уходить (что они там подумают) - там же еще двое, но она попросила еще раз поцеловать ее руки и сама подставила то место, от поцелуя которого по телу шла блаженная дрожь. Она уже начинала протрезвлятся и на все реагировала адекватно. И когда Илья пытался встать и уйти, она сама задержала его: "Ты что, рыжий, что ли? Иди ко мне. Тольк целуй здесь". И она указала на месте на рке. Илья вряд ли что знал о таких ме стах у женщин, но легко подчинялся ей и она отдалась ему легко, хотя ответить ему уже не могла.

Последние были банальны в желаниях. Она молча делала все, что они хотят, уже точно зная, что утром она уедет и больше никогда не приедет сюда.

Утром она приняла ванну, еще не придавая значения небольшим кровянистым выделениям. Но когда по просьбе бригадира ее довезли до Денау, она вынуждена была пойти к врачу. "Милочка! Так сколько раз вы сегодня принадлежали мужчине?" - врач чуть коснулась ее живота чуть ниже пупка и Лариса чуть не вскрикнула от боли. И потому, вдруг призналась врачу: "Меня изнасиловали". "Кто?
– местные?" (обычно они не церемонятся с европейскими девушками). Нет. Бригада монтажников.
– "Сколько их было?".
– "Шесть человек".
– "Ну, милая моя - от шестерых такого не бывает!". И тогда Лариса, заплакав (видимо, стресс сдерживается до этого момента, рассказала почти все. Что некоторые были с нею по нескольку раз используя индийские приемы. Врач сказала: "Вам надо срочно заявить об изнасиловании. Давайте я напишу первичную справку". Но Лариса забоялась огласки, того, что вместе со всеми посадят и Диму, и Илью, она начала отказываться и настояла на своем. Три дня она прожила в гостинице в Денау, приходя каждый день к гинекологу. На четвертый день все нормализовалось. И можно было возвращаться из командировки.

Но врач оказалась принципиальной женщиной - сделал представление начальнику местной милиции и дело закрутилось. Но обследовать бригаду Евсеева не представлялось возможным: уже неделю они находились на отдыхе, попытка найти улики на месте не увенчались успехом: ребята много чего повидали в той же Индии, и научились заметать все следы. Узбекская милиция поставила в известность Таджикское управление, в давшее строительством газопровода. Требовали вызвать бригаду с отдыха (тем еще целых десять дней предстояло пробыть в Доме отдыха), провести очные ставки ну и так далее. Вот тогда-то Сергей и познакомился с начальником управления, выслушал от него неожиданное резюме. С Ларисой он стеснялся говорить на эту тему. Но вскоре он узнал, что он дала показания, которые никак не ставили под удар бригаду. Мол, после гулянки - что-то было. Но насилие было. Ей поверили, тем более, что на теле у не было никаких следов насилия - ну не синяков, кровоподтеков. А по женской части... Через неделю она была в норме. Хотя в городе упорно ходили слухи, что сценаристку с киностудии изнасиловали монтажники газопровода. А потом Лариса уехала. И он не знал всей правды. Хорошо, что здесь, в ноосфере, информация не подлежит никакому искривлению. И после того, как он узнал всю правду, он вдруг почувствовал, что неприятности Ларисы, как и его личные (если все, что произошло с ним и Ларисой можно определить этим почти нежным словом) связаны с поэзией. Он не мог очень точно определить, как его стихописание и ее стихолюбение соприкасались, хотя чувствовал: и там и там были ПРЕТЕНЗИИ. "Ну что ж: не влазей на пьедестал. Всякое может быть", - заключил он и подумал: не заведись Лариса со своей поэзией, будь меньше тостов и не залезь она на табуретку - все могло быть иначе. Она могла бы еще на трезвую голову попросить проводить ее в вагончик бригадира. Закрыться там на всякий случай от голодных мужиков, что само самой разумелось. Но все пошло иначе... Тоже хотелось повыпендреживаться. "Ступай по земле тихо", - вспомнил он наставление, узнанное здесь. Ну ладно, тайна сия открыта. Сколько он еще пробудет здесь? Что успеть узнать. С творцами бессмертных газетных строк или даже великими басами - все ясно. А что случилось с Кадыровым? Он встречался с ним несколько раз в районе. Кадыров поражал эрудицией, точным видением всех сложных и не сложных проблем, быстро и точно принимал решения. Под его руководством долина буквально преобразилась и уже начали вести железную дорогу. Все открыто говорили, что Кадыров - точно будущий первый секретарь: в тридцать пять он достиг много: защитил диссертацию по энтомологии, был членом ЦК и депутатом Верховного совета, говорили, что он работает над докторской - чтобы потом на практике проверить свои выводы о борьбе с сельхозвредителями при помощи энтомофагов, что сулило резкое улучшение экологической обстановки, сводило до минимума применение химии. Некоторые говорили, что через год, когда Кадыров защитит докторскую, из академии наук сами приедут за ним, чтобы избрать в академики. Как никак - почти стопроцентно будущий шеф всей республики. Надо все предусмотреть. Тем более, что он занимается такими важными проблемами и для сельского хозяйства всей Средней Азии. И вдруг внезапная смерть. От инфаркта. Говорили разное. Что, мол, в области что-то было неблагополучно с хлопком, что его отругал по телефону сам первый секретарь. Но не получать же из-за этого инфаркт! ... Кадыров почти сразу появился перед ним, и, как ни странно, поздоровался первым. "Вы уже навсегда СЮДА? Сергей кивнул неопределенно. "Что вы хотели у меня узнать, Сергей Егорович?".
– "Да пустяк! Как у вас случился инфаркт? У вас так хорошо шли дела... Вы - не пили...".
– Вы правы, Сергей Егорович! Но я объясню Вам, потому что ТАМ на этот счет было много измышлений. Виноват только я. Больше - никто. Все началось с совещания в ЦК КПСС, которое вел сам Первый секретарь. Он называл разные цифры, и несколько раз называл нашу область - и за самые высокие урожаи по токоволокнистому хлопчатнику - это же оборонное сырье, и за организацию машинной уборки этого хлопчатника, и похвалил за улучшение экологической обстановки - мы же народ травили нашим хлопковым маслом - столько в нем химии. А вода? Сколько людей болело - от Боткина до обычных отравлений. Потом он обратился к одному из секретарей Узбекистана и все смотрел на меня, как бы говоря - вот, мол, учитесь у таджиков. И, держа в руках листок с пометками, сминая его и бросая в корзину, сказал сердито, чего мы от него не ожидали (вообще Брежнев - человек очень вежливый): "Чем лучше вы будете работать, тем мы вас будем поднимать выше и выше.
– И глянул на меня почти с улыбкой.
– А чем хуже, тогда...". Он смял листок и бросил в корзину. Вот тогда, я думаю, наш первый понял, что меня скоро ждет повышение, а его - пенсия. Но я думаю, нет, теперь точно знаю, что боялся он не за себя - ему была гарантирована специальная пенсия. За весь свой клан боялся. За своих выдвиженцев. Мы хоть и ленинабадцы с ним, но он - из Костакоза, а я - из Канибадама. И боялся он не зря... Вот с тех пор и начались придирки... А в тот день он позвонил мне и грубо сказал: "Область отстает от графика сбора хлопка по сравнению с прошлым годом на десять дней. Хотя он знал, что прошлый год был на редкость удачным: и отсеялись в марте, и дождей при всходах не было - не пересевали. Да и республика впервые собрала почти миллион тонн хлопка. А этот год... Вернее, тот год... пересевали дважды. Но все равно у нас растения во время вышли на кондицию. Урожайность была бы не намного ниже рекордной. Первый все это знал, но ему же не возразишь. А он мне тут и сказал: "Если дашь хлопка меньше, чем в прошлом году - выговор тебе обеспечен. Понял?".
– И бросил трубку. Мне стало все понятно - решили подстрелить на подъеме. Столько, сколько он хотел, мы и не могли дать. Как предыдущий год бывают раз в полсотни лет. А он мне еще добавил, словно чувствуя, что я могу возразить: "И не вздумай мне ссылаться на объективные трудности. Мы должны сохранить темпы. Иначе наверху нас не поймут". Ваот после этой фразы он и бросил трубку. Ну меня и схватило. Не успели скорую вызвать. Я умер прямо за столом. Это потом, для народа врали, что я лежал несколько дней в правительственной больнице, что обострилась старая болезнь - сердца, мол, - когда я в жизни не болел... Не объяснять же людям, что лучший секретарь обкома умер от инфаркта после разговора с первым. Так ведь не должно быть... "Ну и как вы теперь смотрите на всю эту историю?".
– "Да как - спокойно".
– Кадыров улыбнулся. Если бы мне с моими нынешними понятиями - да за тот стол. Я бы в полуха слушал. А сам бы думал о моей Зебо, ведь какая красавица и ласковая осталась ТАМ. А доченьки? Фарида - ей было восемнадцать - уже окончила первый курс экономического факультета, я думал, как она начнет работать в каком-нибудь хозяйстве у нас. Дильбар ей шестнадцать - заканчивала школу. Вся в маму - и умница, и ласковая... Что, мне, дураку, надо было? Должность первого? Я же знал, со мной уже были присрелочные разговоры...". Кадыров помолчал и сказал: "На земле - сфера материального производства - опасная вещь... Вот я, сколько не наблюдал раньше - ни один мулла, ни один русский священник ни у нас в области, ни в республике, не умер в сорок от инфаркта. Потому что занимаются сферой духовного... А я... Как это у вас, русских говорят?
– гордыня заела? Теперь мне все ясно... Здесь - только духовно того и спокойно... А все, что пожелаешь увидеть родной ли кишлак, столицу, какой-нибудь уголок, послушать шум реки, даже самолет увидеть или даже полетать на нем - только подумай все сразу перед тобой... Вы - то по какой причине так рано здесь? Вам ведь нет еще и пятидесяти? И занимались вы вроде сферой духовного". Сергей горестно улыбнулся и сказал: "А вы посмотрите все обо мне в атомном зеркале. Это будет и быстрее, и точнее". А сам подумал: "Раз Кадыров, да и не только он, толкуют здесь о чистой, как бы выразился Фрейд, высвобожденной духовности, то что есть она на самом деле? В красивой вещи она овеществлена? А в молчаливой и величественной позе Среднеазиатских старцев, пьющих-непьющих свой зеленый чай? Или душа - в терпеливости матери? Или высокая духовность - наш марш на полных парах к коммунизму? Но почему тогда по подвалам гремят выстрелы и дырявят головы убийцам и бандитам, а иногда чтобы свести счеты - совсем невинным людям? Разве возможно такое при духовности? Или духовность двигала тем же Маяковским? Да тщеславие! Нравиться своей Бричке и другим бабам, дерзить и хамить и в то же время извиняться перед властью. Разве когда он писал стихи о Сталине и Ленине, Первомае и какого-нибудь мудака - им руководила высокая духовность? Да может, сам Моцарт творил без этой самой высокой чистой духовности? Кто знает? Талант - еще не обязательно подразумевает духовность. И тут ему в голову пришла дерзкая мысль: "собрать вместе сейчас самых умных, самых лучших - ну как он когда-то собрал своих баб и задать им этот вопрос. Пусть ответят о духовности! Нужна ли она искусству, или иногда за башли можно создать шедевры (Моцарту же заказали "Реквием". И не только Моцарту. Шах заказал Фирдоуси "Шахнаме" и мы имеем шедевр. Скажем мягко - гуляка Мопасан) да почти любой француз - от Дюма до Гюго были ну такими духовно высокими, что позволяли себе так обращаться с женщинами. А наш А.С.? А Толстой, который главный Толстой. Последний, не главный, показал всю свою духовность в письмах Бунину. Так чего от него хотела Земма? Он перед ней не выступал как поэт. Ну разве он мог быть бездуховным, когда все общество такое духовное? Он напрягся и вот перед ним в различных одеждах - сонм великих. В туниках и хитонах, причудливых накидках и рубищах. Тот - точно Христос, отметил про себя Сергей. Старцы молча взирали на него. И он задал им один вопрос: духовность может быть без ничего, сама по себе, или она должна быть овеществленной. А если овеществленной - то как? И он увидел, как удивленно поползла вверх бровь Будды, как вдруг провисли еще сильнее усы Конфуция, как дерзкий Сократ отвернул голову. Казалось, ему что-то хотят сказать Христос и Магомед. И он услышал. Явственно. Четко. Может, его перевести в другое место? Но кто-то мудрый ответил: "Не надо. Может, еще все образуется". И он вдруг на короткое время увидел, как ноосфера приобрела потолок, белый-белый, он почти прижал его, потом так же неожиданно исчез. "Я же у тети, черт возьми! Совсем забыл!".