полгода назад Люба осталась бы со мной?". Жанка подтвердила свои слова. Сергей даже покрутил головой: Жанка была из тех, кто был вхож в дом, и хотя она бывала не так часто у них, как медичка или модельерша - заходила разве что причесаться или вообще подправить стрижку, да иногда бывала в их компании по случаю какого-нибудь события. Но - усекла. Он слишком хорошо знал независимый характер Жанки и то, что ее выводы рождены из собственных наблюдений - факт. Любе незачем было информировать о своем выборе в таком сложном деле - Жанка была не самым близким ей человеком. И Сергей даже головой дернул: "Ты смотри!". Жанка удивилась и спросила: "Чего - смотри?".
– Да удивительно, что ты почти слово в слово повторила слова Любы, почему она решила вернуться к мужу. Жанка ответила: "Но это все на поверхности же...". И добавила: "Ты не переживай особенно: "хуже тебя - сотни. Просто ты проиграл в ее глазах Вадиму. Вот и все. А завладеть тобой и с твоей, прямо скажем, нетерпимостью, многие бабы были бы рады... Смирились бы с этим недостатком. У других - их куда больше...".

Но Сергея эти слова Жанки не успокоили. Наоборот, он еще раз остро почувствовал, что Земма, не жившая с ним ни оного дня, чувствовала в нем и это качество, которое открыть Любе (и Жанке) потребовалось всего несколько месяцев. Он вначале хотел оправдательно пошутить сам собой, процитировав слова некогда своего кумира: "Лбовная лодка разбилась о быт".Да какой быт с этим как раз все было в порядке: жилье, телефон(ы), холодильник(и), телевизор(ы), стиральные машины, магнитофон(ы), радиоприемник(и) с радиолами - в его и Любином доме была полная экипировка и денег, если не думать о покупках островов, как Федор Иванович, вполне на все хватало. Причина была в нем. И если бы Люба была первой, с кем у него не сложились отношения по его же вине. Итак, он - разрушитель? Собственного счасть? Но что-то другое двигало им в переживаниях с Любой. Не хотелось терять такую женщину? Еще бы - ей молодые адмиралы пиали, предлагая руку и сердце и верность до гробовой доски. Ему очень скоро стало стыдно тех записок, что он рассовал по разным концам квартиры - игра же! Хоть и с переживаниями - но игра. Правда, серьезная. Но от этого она не перестает быть игрой. Актеры на сцене переживая иногда чужие страсти, заигрываются и отдают концы прямо на сцене. А он здесь проигрывал собственную судьбу. Но закончился спектакль, и ему стало стыдно за плохую мизансцену, за плохой текст, сыгранный им с таким вдохновением. Знал же - Люба не клюнет на это. Но вроде - и верил. Когда играл. Теперь этот эпиод стоял среди других постыдных, которые он иногда вспоминал по самым невероятным случаям. Тот же бокс с Робертом. Или как он ненужно улыбался секретарю ЦК комсомола - тогда уже чувствовал, что это холуйство, что оно каким-то образом связано с его притязаниями в творчестве. Может, он ждал таких же подобострастных улыбок, когда он станет знаменитым и снисходительно - добродушно будет взирать на членов всяких там литобъединений? Или, как его вдруг охватил стыд, когда в их поселке дома остались три сестры. Старшей было уже восемнадцать, она присматривала за младшими, пока мать надолго уложили в туберкулезный санаторий. А средняя, его ровесница Милка только поднялась и расцвела: ей еще не было пятнадцати, пацаны не давали ей прохода, а он твердо решил, что Милка будет его. Эротические сны и мечты извели его, он не мог спокойно вспоминать Милку, но не знал, как подступиться к ней - та ни с кем из ребят еще не встречалась, да и в том, далеком пятидесятом, встречи парня с девушкой совсем не подразумевали интимные отношения. Дай бог, если хватало смелости целоваться. А ему в это самое время в тайне от родителей дедушка с бабушкой дали денег на велик. На импортный. Две хрустящих сотенных бумажки. И он был уверен, что бедствовавшие сестры, вернее, одна из них, не откажет за такую бумажку. Велик он купит, но не "диамант", а наш, пензенский, а за другую... Он все выбирал время, как остаться наедине с Милкой и предложить деньги, как сказать, что он за них хочет. Сколько не думал - ничего путного в голову не приходило. Он вертел деньги и так и этак, Милка в нежном девичьем запахе крутилась перед его мысленным взором, но как ей предложить сто рублей и сказать: ты мне за них дай.. Так у него ничего и не получилось, к тому же приехал тогда совсем не старый дедушка и сказал, что рядом с ними в магазине есть "диамант", и что продавец, его знакомый, ждет их. Он поехал с дедом, купил блестящий икраской и никелем немецкий велосипед с тонкими желтооранжевыми и синими линиями на крыльях, с фарой и сеткой на заднем колесе, чтобы под спицы не попадали брюки. Сетку он, конечно, снял - не девчачий же велик, а штанину зажимал прищепкой или булавкой. Купля юного тела Милки не состоялось. Но и годы спустя, он вдруг вспоминал этот эпизод особенно по ночам, перед сном, то даже со вздохом поворачивался с боку на бок - так было стыдно за замышляемую подлость и что только его неопытность тогда помешали предложить Милке за ее милость сто рублей. Интересно, чтоб бы она сказала? Да точно - короткое: дурак. Это он слышал от нее, когда на вечерних гулянках кто-нибудь из пацанов очень рьяно уж и недвусмысленно хотел как у них говорили, помацать ее буфера, она отталкивала вот с этим самым словом. Хотя все девчонки во время игр если вроде невзначай пацаны касались совсем недавно поднявшихся их упругих бугорков, даже делали вид, что ничего не произошло... Но он был хорош... Или, когда очень хочется, то и совершают полые поступки? И он - ничем не лучше других? Еще глупее поступил он в университете, на третьем курсе. Уже с армии он имел неплохой опыт обения с женским полом. А когда стал волейбольной знаменитостью... Сборы пора не только тренировок. И вот как-то к нему подошел молодой мужик, лет тридцати двух - не больше. Попросил посидеть с ним в кафе. Мужик, обычный инженер, рассказал, что у них с женой нет детей. Точно установлено, что виноват он. И вот он предлагает Сергею пожить с его женой месяц - сам инженер возьмет отпуск и уедет из города. Показал фотокарточку жены. Красавица. Двадцать шесть лет. Уже пять лет они женаты. Им очень хочется иметь ребенка. Но из доммалютки брать не хотят - мало ли какая наследственность... Сергей согласился - чего не пожить с красивой женщиной. Он переночевал у нее первую ночь и был всем доволен. Впервые он имел дело с хозяйкой, спокойной и заботливой, с уютом в доме, хорошими потелями и неторопливостью. К утру она сказала: дай бог, чтобы получилось с первого раза! Днем он рассказал Роберту, как провел ночь. Реакция Роберта была быстрой: "Ты что, дурак? Это же будет твой ребенок и будет жить у чужого дяди при родном отце. Нет, старик, если она не схватила - твое счастье. Ребенок - это серьезно. Неужели это тебе непонятно?". Он и сам понимал, что - серьезно. Он больше не поехал по указанному адресу, но позвонил и сказал, что он - передумал. Как выяснилось, на его счастье молодая женщина не забеременела. Но потом он не раз вспоминал этот свой идиотский поступок - и краснел. Да, были случаи, которые лучше не вспоминать. Вот и с этими письмами. Ну расскажи он о них кому-нибудь - засмеют. Подумают - рехнулся. Люба, он знал, из чувства такта никому о его записках, в которых в десятках вариантах обыгрывалось слово Люба и любовь, никому ничего не скажет. Но почему ему тогда было не только стыдно, но и больно? Неужели и полуигра может быть окрашена в естественые краски? Может быть, он не понимал в свое время, что ложное "люблю" - может волновать и самого говорящего, а надуманная ситуация - искренне переживать? Может, литература (да и та же поэзия) должны быть еще сложнее, чем этот "текст-подтекст". Он давно охладел к Хемингуэю и вязкое колдовство Фолкнеровской прозы, длинные периоды, ритмически выстроенные как заклинание шамана, нравились ему куда больше, иногда - просто заколдовывали. Вот так бы прожить жизнь - на ферме, спокойно, создавая роман за романом, повесть за повестью, пока не дадут Нобелевскую премию. Но в деревню поехать нужно. К тетке. Ненадолго. Иначе отберут квартиру. Да и бросать ее нельзя - нужно найти надежного постояльца.

С квартирой устроилось все лучшим образом. Он как чувствовал, что в редакции среди молодых сотрудников найдется кто-то без квариры, снимающий где-то комнату и неизвестно, у каких хозяев. Хотя к журналистам и самые превиредливые относились терпимо - люди около власти. Но все оказалось даже лучше: молодой выпускник из Свердовска ожидал приезда жены, которая в своем вузе аж на месяц позже заканчивала последний курс. Парень понравился Сергею. И за квартиру можно было быть спокойным: это не одним пацанам оставлять игрища и гульбища такие могут устроить, что соседи и милицию вызовут. Он дождался приезда Анюты - нежного голубоглазого существа, рассказал как его разыскать в экстренную квартиру я с вас брать не буду. Просьба одна: соблюдать на борту чистоту и порядок вовремя ликвидировать технические неполадки - и счастливого полета!".

Он позвонил тетке в Кинел и сообщил, что еде в гости. Та обрадовалась: до Кинеля Сергей никогда не доезжал, или переезжал, вернее, перелетал - по пути на Москву. Квартира тети была на четвертом этаже кирпичного дома, на самой окраине городка и в окно был виден военный аэродром, на котором время от времени то взлетали то садились истребители с треугольным крылом. Он уже десять лет не был связан с авиацией, но следил за тем, как растут крылья родины. Смотрел парады. Читал сообщения в прессе. И знал, что эти необычные самолеты - перехватчики "СУ". Иногда в ясном небе раздавались удары грома: Сергей знал, что перехватчики Сухого преодолевают звуковой барьер.

Он обошел за два часа небольшой городок, и кроме огромного сплетения железнодорожных веток на станции, ничего не обнаружил. Он потом еще раз убедится что ведение в настроении дает разный результат. И произошло это очень скоро. Тетя сидела вечером за сочинениями девятиклассников (уже взрослые - по шестнадцать лет, тем более - что на дворе - конец учебного года). Он смотрел телевизор - скоро должна была быть спортивная программа и там должен быть сюжет о бое Кассиуса Клея с претендентом на звание чемпиона мира в тяжелом весе. Тетя отвлекла его: "Смотри, Сережа! Может, я - отстала, но кое-что в современной молодежи меня настораживает. Вот мы писали сочинение на вольную тему: "Мое село". Я думала, что каждый напишет о работе своих родителей, о ферме, о рыбхозе, о комбайнерах. Но многих труд не интересует. Не всех, но многих. Вот на, почитай это сочинение". Сергей взял тетрадь и по почерку сразу понял, что сочинение принадлежит девушке: почерк был четким и красивым, что редко бывает у ребят, тем более - в эпоху шариковых ручек. И точно: на тетради он прочел: Зинаида Купарина. 9 "а". Сочинение не содержало никакого плана - в отличие от его времени (еще и двадцати лет не прошло, как он писал эти сочинения про разные образы, расписывая в пане чуть ли не детали костюмов героев). А тут: "Мое село". И все. Он с первой строки проникся уважением к неизвестной шестнадцатилетней Зине. Сочинение начиналось так: "Если говорить по правилам, то место, где я живу, называется не село, а учхоз. Не знаю, кто придумал такое название для большого села - это ведь скучное и канцелярское название: учхоз. Может быть, дяденьки и тетеньки, которые живут в Куйбышеве, когда планировали перенести сюда учебное хозяйство из города, не учли, что помимо студентов и преподавателей здесь живут еще и обычные люди. Жить в учхозе - это все равно, что жить в амбарной книге. Неужели нельзя было придумать селу красивое название и писать, скажем, так: село Ладное, а в нем - учхоз. Приехали хоть бы раз начальники из Куйбышева и поговорили с людьми. Посмотрели бы на наше село. Погуляли по окрестностям. Какие широкие и ровные улицы в нашем учхозе, аккуратные дома и дворы - ни одного покосившегося забора. Огороды, хоть и небольшие, тщательно ухоженные. В каждом дворе разные деревья, причем, в каждом дворе они расположены по-своему и выглядят так, будто пришли в гости и встали небольшими группками, ожидая, пока выйдет из дому хозяин и они попреветствуют его - скромно, вежливо, по-доброму. Но если признаться, мне больше всего нравятся ветлы, что растут за селом, почти по берегу нашей речки Кинель. Они, словно городские красавицы с разными пышными прическами, сделанными искусными мастерами. Ветлы по праву первыми встречают вас, когда вы идете в реке. А за ними - смешавшись друг с другом, зеленой ватагой бегут они на взгорок, за которым, в зеленом обрамлении течет наша уютная и теплая речка - Кинель. Это - настоящая сельская река. На ней нет пароходов и "ракет", но она довольно широкая, и переплыть ее не так просто. А на другой стороне, там, где кончается лес, видны ровные ряды яблоневого сада. Он краив по своему, в каждое время на свой лад: и весной, когда цветут сады, и летом, когда ветки яблонь увешаны плодами, и осенью, когда листва опала и если пригнуться, то далеко-далеко, над запахом яблоневой листвы, просматривается конец сада.

Вечером в селе бывают замечательные сцены - когда возвращается наше стадо. Коровки у нас - таких еще поискать. Все красавицы и умницы. Каждая знает свой двор, свою хозяйку. А молока сколько дают? От нашей Искорки мама надаивает каждый день три полных ведра. Молоко нам некуда девать и мама относит каждый день ведро молока в детский сад, где работает".

Сергей глянул на страницы дальше - на них шло описание, как у них зимой играют свадьбы, как устраивают праздники в местном клубе, как любят в их село приезжать на лето родственники из других мест, иногда - из очень дальних краев. Заканчивалось сочинение таким абзацем: "Часто летом, когда я из города иду пешком одна или с подругами через поле в наше село, я снимаю свои босоножки: тропа среди посевов хорошо утоптана, на ней нет ни стекол, ни гвоздей, ничего другого, обо что можно поранить ноги. Только - теплая земля. Идешь, чувствуешь это тепло и оно - словно ожидание дома, где тебя встретит мама, сестренка, а может быть и папа, если уже приехал с поля, моя собака, киска и, конечно, Искорка, которая в теплое время стоит в открытом загоне и приветствует всех нас своим добрым мычанием. Вот за это я люблю свое село". Тетя посмотрела на него и спросила: "Ну что ты скажешь?
– Все о птичках и собачках. О коровках и ветлах. А где люди? Ведь их учхоз - одно из лучших хозяйств в стране. А здесь, между прочим, выведена одна из лучших пород российских коров. Влеплю вот ей "неуд" за плохо разработанную тему будет знать".
– "Но соинение написано грамотно", - возразил Сергей тете. Не обязательно всем писать о трудовых подвигах. Пусть кто-то о красоте подумает. О душе...".
– "Ты вот им об этой самой душе еще повнушай - совсем работать будет некому - откроют монастыри и будут там богу молиться. О душе заботиться".
– "Да монастыри никто не разрешит открыть. А работать... Это ведь одно другому не мешает... Я сам знал очень неплохого столяра-баптиста. Он одит на все моления. Выезжал за город со своей сектой. Чуть в газете его не раскритиковали. А пришли на фабрику, где он работал - придраться не к чему: отличный работник. Со всеми вежлив. Не пьет. Не курит. Я и дома у него побывал - все чисто, в мастерскй - идеальный порядок. Я убедил тогда редактора, что о таких людях совсем не надо писать критические материалы. В конце-концов - вера - его личное дело. Сверху жали - оказывается, члены их семьи жили и в других городах. Вот и хотели навести порядок. Хотя вряд ли что дельное из этой затеи вышло бы... Аввакуум на костер пошел, а от веры не отказался". Тетя не стала с ним с порить - то ли по причине очевидности вопроса, то ли тетради требовали еще много внимания. Сергей попросил тетю: "Поставьте Купариной пятерку".
– "Это еще за что?".
– "За поэтическуюразработку темы. Ведь я уверен - наша Зина пишет стихи. На прогулках на природу - собирает самые разнообразне цветы, плетет венки, и не тольк себе, но и подружкам. Поддержите в ней стремление к поэзии. Увилите дом у Зины - будет чудным. Во дворе будет не толко чисто, но и красиво. Это ведь будет совсем скоро. Сколько ей - шестнадцать? Ну вот - года через три, если не пойдет в вуз. Или через шесть, если будет учиться. Вы еще, наверное, будете работать. Сколько вам сегодня? Пятьдесят два? Ну до шестидесяти на деревне отработаете запросто...". Сергей хорошо представлял себе эту девушку, ему оень хотелось, чтобы в ней никто и ничего не ломал, чтобы красота и поэзия были ее частью, чтобы это чувствовалось. Он даже понимал, что в той девочке он отстаивает что-то свое. Когда и как в нем сплелось то, что принимали в нем многие женщины и даже друзья и то, что почувствовала Земма, что так проявилось в отношениях с Любой (хотя, поостыв, он понял, что Любе очень далеко до Земмы, возможно это помогло быстрее отойти от шока, от растерянности, от унижения. Он теперь яснее понимал и свою обиду, и, как не покажется странным - боль. Все же Люба, с точки зрения обычного человека, была супер: первая красавица) а другую и не выпустят на экран главным диктором), нежная, ласковая, она дарила столько радости в интимных отношениях, причем, в ее отношении к мужчине (он же понимал, что он - не первый) все было естественно, без намека на развязность, страстно. Но и в тех отношениях, он теперь начал понимать это, словно тонкая ниточка во мраке ночи укладывалась выстроенность отношений, хотя временами она и забывалась. Почему же Земма не приняла, или сама не предложила таких вот отношений? Чем ему было плохо с Любой? Окажись он немного терпимей и все шло бы как по маслу... До самой старости? Он впервые зада себе этот вопрос не видел сегодня на него ответа. Но мысль эта внезапно прервалась, так как появилась Зина Купарина, он даже не сразу понял, что они летят с нею между дневных звезд - так светло и хорошо все видно, и те луга, на которых, вместе с цветами, сияли звезды, одни ярче, другие - поскроменее, одни светили бледно-голубым цветом, другие - синим, третьи - сине-желтым, а некоторые красно-синим. Эта разномастность звезд, их разная яркость придавали небесному лугу необычную живописность и радующую сердце разнооразие. Сначала он только боковым зрением увидел Зину Купарину - конечно, она была в короткой юбочке и кофточке без рукавов - теплая весна на дворе, а волосы, распущенные, то открывали, то скрывали под порывами ветра ее нежную шейку. Зина Капарина совсем не замечала ветра и смеялась радости полета, звездам, цветам, прозрачным небесным лугам. Он хотел показать ей, где среди этой красоты находится Бетельгейзе или Альфа Центавра, но не мог понять, где они, не осозновая, что знания его о звездах - умозрительные, но все равно он решил хоть что-то показать этой поэтической девушке - хоть Большую Медведицу (это-то он точно знает!) или созвездие Ориона (вон та, яркая герлянда звездных цветов наверное, и есть созвездние Ориона), он глянул на Зину Капарину и удивился, что она - прозрачна. Нет, не так, как витрина магазина, а как, например, японский фарфор - посуда пропускает свет, хотя сквозь нее ничего и не видно. Зато понятно, что это - настоящий фарфор, высшей ценности. Свет от Зины Купариной показался ему знакомым: ему всегда казалочь, что таким же светом всегда струилась Земма. Наверное, господь-бог создает такую совершенную,светящуюся женскую красоту как оберег высокой любви, чистоты и своего разумного замысла. Так эта красота посылается в наказание за непонимание высшего творения - женщины, небрежного, а тем более - базарно-магазинного отношения к ней. Он понял, что ему нельзя касаться Зины Купариной, нельзя соблазнять ее словами, что сам полет с нею рядом непонятно зачем подаренная ему радость. Может, потому, что он бескорыстно заступился за нее? Он сказал тете: "Поставь ей, пожайлуста, пятерку. Поверь моему опыту - оно написано не только искренне, но на нем лежит печать высокой и красивой души". Тетушка вздохнула: "Вот с этим мне трудно спорить. Купарина - чудесная девушка. Когда она входит в класс, сразу становится светлее. И сразу к ней обращается несколько одноклассниц и одноклассников. Видно - омобога дела нет - хотят услышать ее голос. Ладно, сделаю исключение - поставлю отлично, но если мне сделают замечание - пойдешь вместо меня на педсовет". Неужели он действительно ходил потом на педсовет и помахал перед носом директора нокаутным кулаком? Наверное, да. Инае чего бы это он побледнел и отшатнулся, когда встретил их на тропке, что вилась по высокому берегу в ракитах речки, и Сергей подумал, что он все же помахал ему кулаком перед самым носом-то то он первым поздаровался с тетушкой, назвав ее с перепугу Марьей Ивановной (это он запомнил из анекдотов о Вовочке? Может, сейчас врезать за это?). Но он не стал трогать директора, так как тот торопливо собриал цветы для Зиночки Купариной - стыдно было за то, что он не увидел сразу таланта в сочинении.

А тетушка сказала: "Счастливым будет тот, кому попадется она в жены. У нее не только золотой характер - она и опрятная, и маме первая помощница. Все в руках у нее ладится. И братья: оба младше ее, любят ее, как родную мать".

Сергей спросил у тетушки - почему будет счастливым тот, кто женится на Зине Купариной? А она? Будет ли она счастлива? Вдруг муж - душевно глухой человек или с вредным характером. Или алкаш. Вот и будет маяться весь свой век. Тетушка вздохнула: чуть погнутую веточку можно руками выправить. Если руки - нежные и умелые. А если ветка вся кривая и закостенелая - ее сразу видно. За такого Зина не пойдет. И родные не отдадут. Здесь ведь все семьи знают друг друга. Уверяю, что не в одной семье ждут Зининого срока. Получить в семью такое золотце - любой будет раз".

Сергей вспомнил примерно шестилетней давности историю, когда он в Ходженте разбирался с одной семейной историей. Что-то не ладилось в семье одного из секретарей комсомола, секретарь даже гульнул немного, и, возможно, дело решили бы иным способом, но отец секретаря, Ашурали Джураев, был известным в республике человеком - участник борьбы с басмачеством, участник Великой Отечественной войны, потом - крупные посты на хозяйственной работе до директора крупнейшей фабрики в области, и еще несколько чеовек из этого клана были деревьями над кустарником: сестра Ашурали была доктором наук, один из племянников - заведовал отделом в горкоме, а младший сын учился в Академии общественных наук и наверняка взлети выше старшего брата. Сергей, после всех разбирательств, решил встретиться с самим Ашурали. Потому что где-то наверху хотели попридержать усиление этого клана и из газеты ему дали наказ непременно сделать материал на морально-этическую тему. Старый Ашурали не стал выгораживать сына. "Я ему, дураку, еще три года назад, когда он собрался жениться на этой девушке, сказал ему - не женись! Ведь он женился на ней по глупости. У меня на фабрике работали две русские девушки - родные сестры. Обе закончили институт. Очень дружные. И очень хорошие. Мой младший первым познакомился с младший - Раей. Ну, они полюбили друг друга, решили пожениться. А старший - вот дурак!
– говорит, что старшая сестра, Ксеня, такая же красивая и он женится на ней, чтобы не отставать от брата. Он же красивый, видный. На комсомольской работе. Я ему объяснил - девяносто девять процентов успеха мужчины в жизни - в руках женщины. А если женщина не любимая, пусть она красавица-раскрасавица и женщина неплохая - все пойдет прахом. Любовь нужна. Любовь. И любовь женщины - тоже. А я уверен, что Ксения вышла за него только по тому, что сестра замужем за младшим, что семья - нормальная, что Даврон современный человек - окончил университет. Вот и пошло... Если бы любил - не заимел бы любовницу с шелкокомбината. Правда, это и не любовница - там много девушек ну, если и не свободного поведения, то не прочь погулять". Это Сергей знал не хуже ветерана. Социальный заказ Сергей тогда не выполнил, но, как ни странно, подружился с Давроном, несколько раз бывал в молодежной компании, где собирались одни мужчины - друзья детства. Обычно за столом в доме на центральной улице собиралось человек семь-восемь - все с хорошим потеницалом ребята, кто-то уже руководил автобазой и Сергей прикидывал, через сколко лет этот представитель ходженского клана станет министром транспорта, другой - был зав.отделением городской больницы (будущий министр здравоохранения), третий - был уже капитаном милиции) ну этот - через областное управление пересядет в министерское кресло. Минимум - замминистра. Иногда он случайно сталкивался с Давроном прямо на улице и они улыбались друг другу, как да человека, имеющие одну тайну.