– Вон куда махнул!
– взметнул мохнатые, сросшиеся над переносицей брови Шевлюгин.

Ручьев засмеялся:

– Что ж, в нашем деле смелость тоже не лишнее.

– Без сражений здесь не обойдешься. Много хозяев стало у леса. А не лучше ли его отдать одному лесничему? Ничего, лесничий не хуже егеря разбирается в зверях. Как ни странно, товарищ секретарь, а зверье лесное и сам лес живут одной общей жизнью, помогают друг другу. Не будет леса - не будет зверья. Но и зверь и птица несут несомненную пользу дереву... Иначе бы дерево засохло и погибло от разных червячков, жучков да мало ли от какой гадости! Нет, зверь лесу нужен!

Ручьев слушал Буравлева с удивлением и вниманием. До этого он еще никогда не слышал подобного.

Но Шевлюгин с раздражением сказал:

– Каждая кукушка на свой манер кукует. А я с этим не согласен.

4

– Я не надолго, - сухо бросил Жезлов и, не ожидая приглашения Маковеева, присел на кресло.
– Дело у меня ость...
– Он открыл папку и стал перебирать бумажки.

Маковеев снял шапку, расстегнул на груди куртку.

– Чем могу служить, Семен Данилович?
– К Жезлову он относился с особым почтением.

Жезлов, найдя среди кипы бумаг письмо Буравлева, протянул его директору.

– Знаком с этим?.. Что скажешь?..

Маковеев, присев на диван, поначалу всматривался в мелкий, не совсем разборчивый почерк приокского лесничего. Потом отодвинул письмо - это было знакомо...

Жезлов уставился на него пытливыми черными глазами.

– Старая песня. Обсуждали мы, и в области обсуждали, - ответил он, мрачнея.
– Обычная буравлевская штучка. Будто один только о лесе и печется.
– Маковеев встал из-за стола и нервно прошел несколько раз по кабинету.
– Стране нужен баланс для строек, а он - сажайте кедровник. Орехов захотел, что ли?
– И Маковеев передернул плечами.
– Сосна в год вымахивает по полтора метра, а то и больше. А кедровник у нас может еще и не приняться. У нас же не сибирская земля! А эта затея с охотничьим хозяйством! Он что, в своем уме? Не хватало еще лесхозу за зайцами гонять!..

Жезлов засмеялся:

– Говорят, зайчатину ты любишь?..

Маковеев тоже засмеялся:

– Я ее люблю как самодеятельность... А Буравлев-то речь ведет, можно подумать, серьезно...

Они еще долго и мирно беседовали на эту тему. В полдень Жезлов собрал свои листки в папку и удовлетворенно сказал:

– Ну что ж, мне твое мнение ясно. Надо сказать, что и меня многое смущает: не те наши условия...

Маковеев пригласил Жезлова зайти пообедать, но Жезлов вежливо отказался:

– Не могу, Анатолий Михайлович, как-нибудь в следующий раз... А сейчас спешу.

Маковеев понимающе кивнул головой.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Корноухого спас случай, меньше других он съел мерзлого отравленного мяса.

Он едва добрался до Черного озера и свалился, изнемогая от боли. В утробе жгло, что-то давило. Корноухий катался по сугробу, остервенело грыз ветки, кусал свои лапы, хватал сыпучий холодный снег. Под еловым шатром, уткнувшись носом в корни, затих.

Поднял его невнятный шум, доносившийся с противоположной стороны озера. Корноухий тяжело повернул голову, потянул носом встречный ветерок. Пахло хвоей, мерзлым снегом и еще чем-то непонятным, что настораживало. Он выполз из-под елки и стал внюхиваться. На загривке встопорщилась шерсть. Непонятный запах напоминал ему тот запах, который примешивался к мерзлому трупу лошади в лощине. Корноухий злобно зарычал и, волочась по снегу, пополз от озера в глубь леса. Вслед ему что-то шумело, гудело, слышались людские голоса.

Страх придал Корноухому силы. Он приподнялся. Из-под лап серебряной пылью посыпался снег. Сшибая дряхлые пеньки, подминая елочки, Корноухий бежал и не оборачивался.

Уже далеко позади осталось Черное озеро, лес стал гуще. В утробе время от времени появлялась боль. Туманилось в глазах. Прыгнув через поваленную бурей сосну, Корноухий задел передней лапой за торчащий подломанный сук и ткнулся носом в сугроб. Бежать дальше не было сил. Да и преследующий шум остался далеко позади. И волк медленно пополз в гущу орешника...

2

Много столетий назад Черное озеро в упорной борьбе отвоевало у леса десятки гектаров земли и теперь распласталось огромной переполненной чашей. Вокруг на берегу в беспорядке толпились ели, роняя в неподвижную болотистую гладь пожухлую хвою, сухие, полусгнившие сучья. К берегам мелкими седыми паучками робко пополз мох. Живым кольцом он сжимал озеро. Из года в год корни его отмирали и оседали на дно. Накапливался перегной. С наступлением тепла снова поднимались травы, новые пушистые веточки мха. Все цвело, буйствовало и с первыми осенними холодами желтело, отсыхало и отваливалось. Со временем озеро начало отступать, увеличивая хлипкие, заросшие тальником и осоками берега, накапливая в себе богатые запасы ила.