— Можно не сомневаться, что там хозяйничал Раскин, — сказал Спаркс.

— И я заметил две вещи, сэр, — продолжал Барри. — В коридоре и у входа рассыпана соль…

— Это первое. А что еще? — перебил его Спаркс.

— В кладовке за кухней я нашел фальшивую стену. А за ней дверь.

— Куда она ведет?

— Не сумел открыть, сэр, без инструментов это трудновато. Но под лестницей, судя по запаху…

— Находится погреб?

— В погребе я уже был, сэр. А там вовсе не погреб, потому что сквозняком из-под двери тянет.

Спаркс забеспокоился.

— Барри, принесите наши вещи. А потом постарайтесь открыть эту дверь.

Приподняв шляпу, Барри отправился выполнять приказания.

— Итак, если предположить, что Раскин последнее время не выходил из дома и не имеет к пролому в стене никакого отношения, то возникает вопрос: кто это сделал? — проговорил Дойл.

— Конюх, Дойл. Его звали Питер Фарли. Он отлучался из дому, чтобы доставить в Топпинг четырех лошадей из поместья в Шотландии, — сказал Спаркс, протягивая Дойлу какой-то листок.

— Что это? — с удивлением спросил Дойл, разворачивая листок.

— Коносамент. Клички лошадей, их характеристики, описание их здоровья. За подписью Питера Фарли. Я нашел это в кармане плаща, который висел в конюшне. Как мне представляется, не так давно Фарли вернулся домой и увидел возведенную вокруг дома стену. Что за чертовщина, обомлел он. Ему после тяжелой поездки надо напоить и накормить уставших животных, а кроме того, его ждет жена и работа по дому, — словом, в Топпинг необходимо попасть как можно быстрее. А тут эта чертова стена… — заключил Спаркс.

— И потому он прорубает в ней дыру, — продолжил Дойл.

— Естественно. Ведь ему нужно провести лошадей, а не только пройти самому.

— Пролом в стене как раз подходящих размеров.

— Фарли пришлось трудиться почти целый день. Он должен был торопиться, потому что, как вы помните, земля возле пролома сплошь истоптана копытами лошадей, а это значит, что животные нервничали, — сказал Спаркс.

— Их что-то пугало. И это «что-то» быстро приближалось, — добавил Дойл.

— Совершенно верно. Из-за этой дыры, которую наш храбрый конюх так старался прорубить, он и погиб.

— Каким образом? — спросил Дойл.

— Следите за ходом моей мысли, Дойл. Проделав ход в стене, Фарли отводит лошадей в конюшню и находит ее почему-то пустой, хотя все остальное вроде бы в порядке. Но ему и в голову не приходит заглянуть в особняк, поскольку там ему делать нечего; Фарли — человек простой, его место в конюшне… И если хозяин решил вдруг построить стену вокруг дома, то конюха это не касается. Он чистит лошадей, кормит их, потом готовит себе чай, разогревает пирог. И в это время слышит снаружи какой-то шум, из-за которого животные начинают вдруг беспокоиться. Бросив ужин на столе, Фарли торопится в стойла, проверить, что могло напугать лошадей. Там-то его и прикончили те, кто проник в Топпинг через эту самую дыру в стене.

— Не повезло бедняге. Но что они с ним сделали, Джек?

Спаркс в раздумье пожал плечами… Они приближались к двери, за которой, по словам Раскина, находились покои хозяина дома. Пол в этом конце коридора был сплошь засыпан солью.

— А какая польза от соли, Дойл? От чего она защищает, как вы полагаете? — спросил Спаркс.

В этот момент из-за двери донеслись грохот разбиваемой посуды и дикие вопли.

— Шуты гороховые! Щеголи и шуты гороховые! Ха-ха!

Приложив палец к губам, Спаркс постучал в дверь. Никакого ответа не последовало, но грохот и вопли прекратились. Спаркс постучал снова.

— У вас все в порядке, сэр? — спросил Спаркс, с необыкновенной точностью копируя голос Раскина.

— Пошел вон! Убирайся играть в свои паровозы!

— Прошу покорнейше простить, сэр, — голосом Раскина продолжал Спаркс. — Но прибыли первые гости. Они желают вас видеть.

— Гости? Прибыли гости? — завизжали за дверью, и в этом визге слышались и недоверие, и презрение одновременно.

— Да, сэр. И обед готов. Пора садиться за стол, иначе все остынет, а вы бываете крайне недовольны, когда еду подают остывшей, — продолжал Спаркс.

Закрой Дойл глаза, ему бы и в голову не пришло, что это говорит не Раскин. За дверью послышались осторожные шаги, и тут же раздался звук отпираемых замков.

— Если я чего и не выношу, так это твоего постоянного вранья, льстивый ублюдок! — визжал голос, пока отодвигались новые засовы. — Не будет никакого званого обеда, и не может быть никаких гостей, и если из твоей поганой пасти снова посыплется подобная галиматья, я придушу тебя собственными руками и брошу вариться в каком-нибудь вонючем котле! А жир переплавлю на рождественские свечи!