Шрифт:
Любомир отцепил от седла щит и крепко взял его; перехватив копье повыше, упер древком в землю.
– Тархановы выродки объявились, – прорычал он. Привстал на стременах и еще раз окинул взглядом рать, подумал: «Лепо!» – Поучим татей!
Ответом ему был древний и страшный боевой клич.
Узкая полоска берега содрогнулась – полусотня тяжеловооруженных латников пустила коней широкой рысью. Ветер упругими струями бил в сосредоточенные лица, разбивался на сверкающих бронях, трепал кисточки у граненых наверший копий, разметывал жесткие волосы, выбивавшиеся из-под шеломов… Все то, что еще совсем недавно было покоем, стало ветром.
Любомира обдало жаркой волной. Сеча! Мысли исчезли, голова наполнилась звенящей, радостной и горячей пустотой. Скачка пожирала пространство. Вот слева промелькнули камыши, унеслись назад. Вот лег под копыта низкорослый, молодой, едва пробившийся из-под земли ивняк. Если бы Любомир был простым воем, с какой бы радостью отдался этой безудержной скачке. Но он был командиром отряда, а значит, должен думать о том, как победить!
Менее чем через стрелище яр резко уйдет в сторону, и рать вылетит на поле перед весью. Если бы хазары еще не успели смешаться со славянами, можно было бы ударить с наката – пустить коней в галоп и посшибать татей с седел, умело орудуя копьями. Но сеча уже в самом разгаре, а значит, свои и чужие перемешались в смертельной пляске и с наката не ударишь, своих потопчешь. Завязнешь в сече, полусотню сильно проредишь. Надо действовать иначе, с умом. Выманить побольше татей, сбить в кучу, да и прикончить разом… Жаль, конечно, что нет луков с колчанами, туго набитыми стрелами с гранеными наконечниками, но ведь кто мог знать, чем поход обернется. «Ничего, и без луков справимся, – подумал Любомир, – копченые считают, что только они умеют хитрости на войне применять. Вот и посмотрим…»
Любомир осадил жеребца. Обернулся и резко крикнул:
– Десятники, ко мне!
Приказ мигом разнесся по конной лаве, и пять всадников подскакали к нему.
– Ермолай, Кузьма, – сказал Любомир, – отберете каждый по пять горлопанов, вострых на язык, да пару воев поопытней. Выманим хазар на себя и сразу повернем назад. Пойдем к плесу. Как хузары поравняются с яром, ударят Вратислав и Ивор, тут псам и конец придет.
Не дожидаясь ответа, зная, что опытные вои поняли его наказ, Любомир пустил скакуна в галоп, обернулся и бросил:
– У кого в сумах чеснок имеется, [28] весь мне, да поживее… – Любомир посмотрел вокруг и, найдя Кудряша, подскакал к нему:
– Здорово, Кудряш!
– И ты здоров будь, батька! – молодой воин расплылся в улыбке. – И челядь твоя пусть здорова будет, и скот твой тоже пусть не хворает. И кунов чтобы у тебя сундуки полные, и одежд шелковых, драгоценных, и…
«Ну что за балбес, – плюнул тиун, – шут гороховый, а не воин!» Но именно такой охальник и нужен был Любомиру.
28
«Чеснок» представлял из себя миниатюрное издание противотанкового «ежа» и применялся для борьбы с конницей.
– У тебя, Кудряш, язык как помело, – хмурясь, проговорил тиун, – словеса дурные из тебя так и лезут… За речи твои учил я тебя не единожды!
Улыбка стерлась с лица парня.
– Да я ж, батька, смирнехонек.
Тиун ухмыльнулся:
– Тю, смирнехонек! Знаю я тебя, щусенка… Вызовешь на поединок хазарина, но драться не станешь. Разъяришь копченого и сразу назад!
Любомир дал шпор коню и умчался, оставив Кудряша размышлять над командирским приказом.
Глава 12,
в которой Степан Белбородко пользует татей гипнозом, а Алатор – мечом
Когда Степан увидел, что вокруг, аки тучи на небе, собираются хазары, стало ему невесело. И обидно! Это ж надо – провалиться к чертовой, если не сказать крепче, матери, в прошлое на тысячу лет, чтобы на следующий день отправиться к праотцам! А зачем было так напрягаться, собственно? Что, нельзя было сгинуть в псковских лесах, близ деревеньки Чуйские Бугры?!
«Нашел бы ты себе другое развлечение, Отче, – кощунственно подумал Степан, – все равно твоя постановка в прокат не выйдет».
Рядом на битюге сидел Алатор – заставлял жеребца кружить на месте, прямо палка для добывания огня, а не боевой скакун. Битюг недовольно всхрапывал, скалил зубы и выпучивался на низкорослых мохнатых лошадок, понуро стоящих окрест. И чего вертится Алатор? Ежели всем скопом накинутся хазары, нипочем не выстоять.
«Полянку» окружало штук десять всадников. Хазары сверкали черными глазищами в прорезях опущенных личин, молча чего-то ждали.
«Странные ребята, – подумал Степан. – Я бы на их месте не медлил. Или медлил?»
Алатор словно прочитал его мысли. Остановил коня против хромого мерина, с ненавистью прошипел:
– Ишь, выжидают, тати!
С деланным равнодушием он стряхнул кровь с меча и кинул его в ножны, сказал протяжно, напирая на «о»:
– О-по-саются…
«Похоже, я в их глазах что-то вроде тяжелого танка для пехоты времен Первой мировой. С какого боку подойти к этому чуду? – Степан откинул налипшую на лоб прядь. – А в танке что главное? Правильно, могучая несуетливость и наглая самоуверенность. Пушечкой легонечко водит да ползет себе потихонечку, а кто не спрятался, тот пусть извиняет. Потому – у кого масса, тот и прав. – Белбородко припечатал взглядом какого-то хазарина, лошадка под воякой заволновалась. – А ежели на танке был бы репродуктор и сулил всякие беды голосом Кашпировского? Это, может, и не вызвало бы паники, все же один танк на все неприятельское войско… но наступление бы приостановило, это уж точно».