Это был не бой, а избиение. Один из зеленомордых немного выдвинулся вперед, марионеточным судорожным движением занося саблю. Но удара не получилось, Степан успел несколько раз, крест-накрест, садануть палицей по его голове, вминая вычурно-ужасную и потому кажущуюся нелепой маску в лицо, дробя висок под наушем. «Пластмассовый воин» свалился с коня, несколько раз дернулся и застыл. Другой степняк вознамерился проткнуть Степаново горло, наметился клинком, закрываясь, как он, наверное, думал, круглым щитом. Степан только хмыкнул. Странные они, неужели и вправду верят, что с такой скоростью передвижения можно на что-то рассчитывать даже в самой обычной драке?! Степан чуть отклонился, привстав на стременах, и от всей души обрушил палицу на кольчужную бармицу. Бронь выдержала удар, чего нельзя сказать о шее. Хрустнули позвонки, голова всадника безжизненно отвалились назад, он обмяк в седле, отпустил поводья, и конь плавно поскакал прочь.

Всему этому должно быть какое-то материалистическое объяснение, конечно, если происходящее не есть обычные глюки… И у Степана таковое объяснение мелькнуло в голове: неким образом время не замедлилось, да и мир вокруг не изменился, это его восприятие стало другим. Кто сказал, что мир – это то, что мы видим глазами? Это всего лишь малая его толика, да и глаза вовсе не «видят», а всего лишь преобразуют волны видимого спектра в слабые электрические сигналы, которые по нервным волокнам идут в мозг, а мозг строит картинку. Кажется, так. Летучие мыши, которые ориентируются по ультразвуковым волнам, «видят» совсем иначе, чем мы. Животные «чуют» опасность и заранее уходят из гиблого места. Птицы способны найти дорогу к зимним гнездовьям без навигационных приборов. Это свидетельствует о том, что у них предвидение является самой привычной и обыденной вещью. Вероятно, и у Степана благодаря лихому снадобью, духу-медведю, буйному помешательству или еще чему-то открылось нечто подобное. Относительно причины оставались большие сомнения. Конечно, время не замедлилось. Просто он ВИДИТ то, что произойдет, еще до того, как оно произойдет, а что до зеленоватого спектра, скорее всего, это плата за сверхчувственное восприятие… Противно, конечно, но можно и перетерпеть.

Степан почуял опасность. Инстинктивно развернулся всем корпусом. Как раз вовремя. Аккурат на темя опускался раздвоенный язычок боевого кистеня. Но опускался медленно! Белбородко отклонился, подставил палицу под кожаные ремни, и они намотались на оружие. Степан рванул, и кистень вылетел из рук хазарина. Восходящим движением Белбородко впечатал навершие дубины во вражий подбородок с такой силой, что всадник вылетел из седла.

Живых хазар поблизости не осталось, но зато впереди их было великое множество. Белбородко дал шпор мерину и направил его в кипящее скопление тел.

Главное, не перепутать, кого бить. Тому, кто управлял телом, было все равно, а вот Степану – нет. Едва не проломив вихрастый затылок, мелькнувший внизу (это свой), Белбородко натянул поводья. Конь вздыбился, тараня копытами бок вражеского скакуна. Тот шарахнулся, конечно, если так можно сказать о перемещении огромной зеленой черепахи. Белбородко выдернул из земли рогатину – подходящий размерчик – и ткнул в зеленого человечка. Попал – навершие пронзило вражью шею. Белбородко рванул, но вместо того, чтобы выдернуть жало, сбросил всадника с седла. Лишь когда обмякшее тело коснулось земли, острие освободилось…

Чувство у Белбородко было такое, будто он играет в компьютерную игру на машине, которая не удовлетворяет системным требованиям – персонажи двигаются рывками, звук и графика не выдерживают никакой критики… а играть почему-то необходимо!

И Степан кого-то бил палицей, кого-то колол рогатиной, кого-то топтал конем… Надо, значит надо!

Вдруг по всему телу снизу вверх прошла ледяная волна и собралась мурашками на затылке. Зеленоватое марево улетучилось. Он оказался на поле, усеянном трупами. Вокруг Степана образовалась полянка – вокруг метров на десять ни одной живой души, за исключением душ лошадей, неприкаянно бродящих без седоков. Битва клубилась на границе с «полянкой», на Степана же никто не покушался, чему он был несказанно рад.

Он вздохнул полной грудью и, почесав затылок, посмотрел на облака. Белые, как обычно. И солнце – обычное. И люди не зеленые. «Был лютый корень, да весь вышел, – подумал Степан, – или дух-медведь из меня вышел. Один черт. Теперь придется расхлебывать самому, без потусторонней помощи».

Впрочем, в глубине души теплилась извечная русская надежда: авось не придется расхлебывать, авось пронесет. Может, какое-нибудь затмение начнется, или наводнение, или землетрясение, или дождь кислотный, – и воинственная толпа разбежится по полю с дикими криками. А Степан огородами, огородами… «Могло быть и хуже, – ухмыльнулся Белбородко, – депрессняк не мучит, как после общего наркоза, и за то спасибо. Хотя немного мутит, видать, отравился. А нечего позволять себя мухоморами кормить, чай, не маленький!»

Надежда, как и следовало ожидать, не сбылась. От орущей и лязгающей толпы отделился всадник, помялся на границе «полянки», изучая обстановку, и с диким визгом понесся на Белбородко. Глаза хазарина горели такой ненавистью, что Степану захотелось спрыгнуть с хромого мерина и без оглядки чесануть прочь. Но здравый смысл подсказывал: нельзя, потому как догонят.

Он с тоской подумал, что и лошадью управлять в бою толком не умеет, и от сабли уворачиваться, да и ударить живого человека так, чтобы до смерти, – как-то неудобно, что ли… Вернее, опыта нет. Всякому делу опыт нужен, даже тому делу, которое злое и нехитрое.

Памятуя о золотом правиле автомобилиста – дай дорогу дураку – Степан хлопнул мерина по крупу, дабы отошел в сторонку. Пускай джигит мимо пронесется. Но мерин вдруг уперся и ни с места.

– У, скотина безмозглая, – прошипел Степан, вонзая пятки в конские бока и воротя с помощью повода конскую же голову в сторону, – пошел, говорю.

Даже не пошевелился мерин, только скосил белый навыкате глаз на Степана и посмотрел неласково, с укоризной. Если бы мог говорить, то, наверное, сказал бы что-нибудь обидное. Не понимает герой чертов, что ежели победят хазары, его, как увечного, разве что на колбасу пустят, если, конечно, умеют колбасу в восьмом веке готовить. Это только для Степана хромой неспешный конек в самый раз, а для воинственных степняков – что палка в тележном колесе.