Заметив, что жертва немного пришла в себя, а значит, вполне способна вновь проникнуться унижением и болью, хазарин вздыбил коня, копыта нависли над Гридей. К чему пачкать клинок, когда всего через миг эта чернявая голова превратится в кровавую кашу?

Гридю вдруг разобрала жуткая злоба. Это чтобы Чуек да с Парашкой, да ни в жисть! Чуек, можно сказать, и спас парня…

– Ой, не надо, дяденька, – истошно заорал Гридя и с завидным проворством кинулся паучком под лошадиное брюхо. Копыта опустились, но Гриди там уже не было.

Этот прием он однажды уже использовал, когда подгулявший Истомов дружинник решил попугать ребятишек. Сколько же было Гриде, кажется, весен двенадцать, уже отрок. Он забрался под брюхо коняги и саданул кулаком по мудям… Ох, и потешались сотоварищи над молодцем, когда тот сверзился во всех своих бронях…

Если бы Гридя мог видеть хазарина, то остался бы очень собой довольным. Копченый чуть с седла не свалился от изумления. Как же так, копыта коня должны купаться сейчас в серовато-кровавом месиве, а вместо этого они топчут травку?!

Хазарин свесился с седла. Пацаненок ерзал под брюхом. Ну что ж, так, пожалуй, даже веселее. Истоптать строптивца, зачем ему помирать быстро?

Но Гридя вовсе не хотел умирать. Он стиснул зубы и до боли в пальцах сжал спасительный дрын, сел на корточки. Скакун плясал над ним, стараясь врезать копытом. «Поскачешь ты у меня, корова безрогая, – Гридя был очень зол, – а то повадились, тати…» Отчего-то и колено уже не болело, и грудь задышала… Не забывая уворачиваться от копыт, Гридя напружился и со всей силы всадил дрын острием в жеребцово хозяйство.

Конь бешено заржал и вздыбился так, что едва не завалился на спину. Гридя выкатился из-под конского брюха, запихнул палку между бабок и нажал на этот импровизированный рычаг что было мочи… Правое заднее копыто оторвалось от земли, животина всхрапнула и обрушилась на кустик акации. «Ух ты, – подумал Гридя, – неужто получилось?!»

Но радоваться было рано. Хазарин вывернулся из-под совсем недавно жеребца, а теперь мерина, и, волоча покалеченную ногу, двинулся к Гриде, выставив перед собой саблю.

Гридя поднял булыжник и запустил в копченого. Попал, брони жалобно звякнули. Эх, жаль, в морду целил. В ответ послышалось что-то вроде собачьего лая.

Гридя нервно хохотнул:

– Что, не нравится, помет куриный! Щас еще получишь.

Он пошарил глазами вокруг, но подходящих камней поблизости не было, одна мелочь.

– Повезло тебе…

Копченый что-то орал на своем собачьем языке. Слов Гридя не понимал, но и без перевода было ясно, что хазарин грозил всяческими паскудствами. Понимал хлопец и то, что стоит хазарину доползти до него, как эти угрозы превратятся в трагическую реальность.

«А и пущай грозит, – подбодрил себя Гридя, – нога-то у него, как у меня давеча… Только у меня кость-то срослася, наверно, Род подмогнул, а у татя этого – вона, торчит. На такой мосталыге не больно попрыгаешь».

Гридя показал кукиш и быстрехонько поскакал к реке.

Все ж не совсем зажила нога, в колене что-то хрумкало. «Ничего, коли жив буду, Прохор излечит, – подумал Гридя. – Прохор и лошадей излечивает, которые ноги разбили, а уж с моим-то горем и подавно справится…»

Чуек все вопил и махал руками: «Тикай, Гридя, шибче тикай…» Экий дурак, надо все ж ему врезать по сопатке. Чего орать-то, когда копченый отстал, вона, тащится… Но бить Чуйка по сопатке – себе дороже. Парень здоровый, даром ума нет. Пришибет – не заметит.

– Заткнись, без тебя знаю! – откликнулся Гридя.

Но то ли Чуек не услышал, то ли не понял, только заорал пуще прежнего.

Гридя потрогал босой ногой воду. Студена! Зябко поежился и попер в реку. «Только бы ногу не свело», – подумал юноша, клацая зубами. Когда вода дошла до пояса, он ласточкой метнулся вперед и поплыл, широко загребая руками.

А Чуек все орал срывающимся от страха голосом.

«А ведь он не за меня боится, – вдруг понял Гридя, разгоняя в стороны волны, – ну, щас тебе будет, давно пора поучить…»

Он набрал побольше воздуха, беспомощно взмахнул руками, будто его кто-то потянул за ноги, и истошно заорал:

– Ой, пусти, пусти!

Принялся молотить руками, то уходя в воду с головой, то появляясь на поверхности. Судорожно хватал воздух, хрипел, будто бы захлебываясь.

– Пособи, Чуек! Кхы-йы-ы-ы… – Захлебнулся, ушел под воду, только руки торчат. Вынырнул. – Пусти, нечистая сила, кхы-йы-ы… – Вздохнув поглубже, нырнул и поплыл к Чуйку, представляя, как перепугается тот…

Шутка была довольно жестокой. Когда Чуек был еще мальчонкой, у него утонула сестра. С тех пор он жутко боялся водяного, русалок и прочих речных жителей. Стоило кому-нибудь из ребятни схватить дурня за ногу во время купания, как тот начинал дико орать и биться, будто его тащит на дно сам речной дядька.