Саксы опускают щиты и мужественно вступают в битву с капканами. А сверху — стрелы. Шесть сотен луков с двух сторон — и это диведцы. Лучше них — никого ближе Персии. А в темноте не особенно разберёшь — отчего пал сосед.

И если «стрекало», раз сработав, застревает в щите, иной раз и разваливается, перерубленное мечом — то триболу ничего не сделается. Да их и не заметит никто — пока без ступни не останется. А и останется — решит, что напоролся не на простую железячку, а на сидовское колдовсво. Или гоблинский кинжал — по вкусу. И всё-таки саксы рубились с призрачным воинством, и шли вперёд. До рвов. Там обнаружилось — все, кто нес фашины, полегли.

Казалось бы — препятствие послабей минного поля. Не кусается. Зато его видно — а за частоколом впереди мерещатся бритты с копьями и билами. Были предложения — чучел наделать. Не успели. А вот натыкать старья из ограбленной сокровищницы времени хватило. И саксы — встали. Сбили" стену" и терпят расстрел, чего-то ждут. Удара изнутри! Которого всё нет и нет. За стеной Глостера тоже ждут — ложного отступления и сигнала с холмов. Но эти-то ждут в безопасности.

А рядом — чуть не под ногами — саксы прорвались ко рвам. Теперь врага видит уже не одна сида. А тем, что на другой палочке буквы «V», кому пение стрел сквозит между лопаток, стоит напомнить:

— Все хорошо! Все держим! «Альфа», превышение пять — Бей!

Фашины летят в ров, а в фашины — стрелы-зажигалки. Наконечник у каждой — клетка с раскаленными углями, да крюк острей рыболовного: за крыши цепляться. Ну, или — за фашины. А то, перелетом, и саксу за щит. Или за рукав. А то и за штаны. Жаль, мало огневых наконечников. А фронт широкий, а саксов много. Господи, до чего же их много! Даже в одной колонне. Один ров уже перешли — во второй защитники льют масло, поджигают — а кое-где уж и билами отмахиваются. Последнее время и рыцари билами не брезгуют. Только настаивают, что к боевому билу нужно приделать пыряло. Как к колесничному копью или римскому пехотному топору. Введенное императором Маврикием оружие отковано всего в нескольких экземплярах — пока сида не проснулась, там перешли на короткие мечи — но имело все шансы во благовремении вытеснить с полей сражений классический топор.

— Все укрепления держатся!

Пока это так. Пусть так и будет! Окта, где ты? Без тебя плохо. В частоколе прорехи.

— Резерву — укрепить линию.

Надолго ли хватит того резерва? Лучшая сотня — но всего одна. На сей раз — именно лучшая. Чтобы ни у кого не возникло подозрения, что за спинами вновь лишь видимость поддержки.

— Лучники — поднять копья!

Но над холмом взлетает колесница под белым «Драконом». А за ней — медленно строится рыцарский клин. Опускает копья. С колесницы стрелок машет рукой. Где ж ты, граф, проплутал лишний час? Непонятно. А что поделать — ночь. Спасибо, вообще вышел куда собирался…

После битвы Немайн пришлось перед Октой извиняться за дурные мысли: причиной опоздания стали не блуждания в потемках, а третья колонна. Вот она как раз блуждала — хотя должна атаковать вдоль берега Северна, между рекой и лагерем «Бета». А в результате столкнулась — лоб в лоб — с группой графа Роксетерского. Окта спешил выйти на вершину холма. И ударить в тыл хвикке на самом опасном участке. Отряды могли разминуться в безлунной тьме, разойтись выполнять задачи — каждый — свою. А если бы один из них заметил врага раньше — тот бы и победил. Быстро. Но вышло иначе, и пять колесниц, шедших в голове британо-мерсийской конницы, врезались в пешие порядки саксов. Те успели поступить «правильно». Слухи о колесницах ходили давно. Потому вожди припомнили слова уэссекского советника, отзывавшегося о боевых колесницах с крайним пренебрежением. По его словам выходило: достаточно расступиться и забросать возниц дротиками.

Саксов подвела заносчивость греков и римлян. Впрочем, жизнеописатели Александра и диодохов ругали колесницы серпоносные, а Цезарь удостоил умеренной похвалы британские — именно за то, что, способствуя маневренной партизанской войне, в битву не лезли.

Саксы расступились — но до дротиков дело не дошло. В брешь ударила кольчужная конница. Клин разжал саксов надвое, но начал увязать в массе. Посыпались удары. Проходя сквозь строй, колесницы вреда особого не нанесли. Разве Анна вновь окровавила крюк, а Окта любезно вернул врагам ту самую франциску, из-за которой остался без любимого скакуна и на ближайшие недели лишился способности ездить верхом. Зато, прорвавшись, ударили болтами — в спины рубящихся со всадниками бойцов. От штурмового строя к тому времени и так ничего не осталось — а импровизации, возникшей от непроизвольного смыкания, хватило ржания, лязга колёс, болтов и крюков, да метких дротиков графской свиты. Что колесницы в одиночку не ходят, Окта уяснил сам — и в людей своих вбил. Днем маленький отряд не добился бы ничего — но ночь увеличивает врага лучше любой лупы. Началось бегство.

От резни саксов спас приказ графа — и крики фанфар. "Живым — собраться!" Надо выполнять главную задачу, а не головы резать. Хотя новый меч в который раз показал себя оружием надежным, и просил рассечь острием десяток бегущих. Ему это особенно понравилось: рубить с коня. Хотелось и с колесницы попробовать. Про клинок начинали ходить байки: что ему уступает любая броня, что он режет железное оружие, как масло. Неправда. Просто — оружие выше всяких похвал. Которое не гнётся, когда острие бьёт врага между доспехом и шлемом. Которым можно встретить вражеский клинок — хотя лучше такого и не делать — и не остаться безоружным. И уж остроты его с лихвой достает на долгую битву — чего никак не скажешь о старых мечах. Те через час сечи можно отдавать в перековку!

Но гоняться за славой, когда союзники изнемогают? Теперь, поднявшись на холм, граф увидел всю картину. И, в который уже раз, подивился предусмотрительности бриттской богини.

Этот холм она собиралась окопать. Включить в линию укреплений. Хотя бы гребень. Но лишние полторы мили удлинили бы циркумвалационную линию вдвое. Выбирая между вторым рвом и холмом, Немайн выбрала ров. Теперь ров завален, а с холма, под гору, катятся саксы. Возле иссеченного частокола уставшие воины — все вперемешку — пытаются не пустить врага внутрь укреплений. Зато на вершину холма взошла его конница. Удар сверху вниз, да в спину — мечта! У четырех других колесниц иная работа. Прежде, чем возглавить таранный удар, Окта приветственно помахал огням лагеря. Знал: сида увидит.