Я закатил глаза. Фальк заметил мою реакцию, и она явно вызвала у него раздражение. Поняв, что песенка моя спета, я решил еще немного углубить собственную могилу.

– Избавьте, ради Бога.

– Избавить от чего, доктор?

Я лишь покачал головой.

Фальк посмотрел на Элен.

– Дело обстоит так, что именно доктор Чен оказалась посредником получения тех отчетов о биопсии, которые вы видели. Вся почта приходила на ее имя.

К сожалению, это было правдой. Других имен, кроме этого, я на отчетах и не видел.

– Она также сотрудничала с доктором Тобел в работе над вакциной, каким бы безумием вы это ни называли.

Не случайно все называли меня умным парнем: я мгновенно понял опасность ситуации. То есть, конечно, в тот самый день я уже однажды готовился умереть, но подумать об этом просто не было времени. А сейчас этот негодяй и садист специально тянул время, чтобы у меня появился шанс поразмышлять о смерти. Мои ладони – вернее, ладонь, потому что изуродованная рука ничего не ощущала – вспотели.

Я посмотрел на Элен, все еще не отводившую глаз от Яна. Надо отдать должное этой женщине: выдержка у нее поистине железная. Ее обвиняли во всем случившемся; как и я, она смотрела в глаза собственной смерти. И в эту самую минуту она способна изучать физиономию жениха-негодяя, который, судя по всему, давно ее предал и продал. Поистине ярости в аду не существует.

– Причиной всех неприятностей оказались именно доктор Тобел и доктор Чен.

Фальк неопределенно помахал рукой.

Итак, судя по всему, Фальк рассказал Кэррингтону о вакцине против ВИЧ. Она могла стать причиной вспыхнувшей в Балтиморе болезни, однако к другим, насильственным, смертям никакого отношения не имела. Элен можно было обвинять лишь в какой-то части происшедшего, но только в части. Интересно, кто же это все так ловко придумал – свалить вину на доктора Чен и профессора Тобел?

Наконец Кэррингтон соблаговолил поднять глаза на будущую супругу и произнес:

– Прости.

Сам не знаю почему, но в тот момент я понял, что венчурный капиталист действительно решил продать свою девушку. Вот так. А Элен-то, бедняга, думала, что он любит ее, несмотря ни на что. Мне снова стало до боли жаль ее. Вернее, жаль нас обоих.

– Доктор Чен, – негромко проговорил Фальк. Она не пошевелилась. – Элен. – Взгляд наконец-то переключился. – По-другому просто нельзя.

Девушка снова взглянула на жениха, и в этот миг ее словно захлестнула волна – она внезапно изменилась, осознав все, что должно произойти.

– Ян? – прошептала она.

Кэррингтон пошевелил губами, однако звука не последовало. Лишь по губам можно было догадаться снова о словах: «Прости».

Сцена начинала действовать мне на нервы, а многочисленные извинения откровенно надоели. Похоже, и Элен уже устала. Ее крик, сначала негромкий, постепенно перешел в настоящий вой. Впервые в жизни мне довелось услышать столь острое выражение боли и ярости одновременно. Человек не способен издавать подобные звуки.

Сбив стул, Элен в беспомощном гневе бросилась на жениха, словно два крошечных камешка сжав кулачки. Фальк в ужасе отшатнулся, Кэррингтон попытался увернуться. Уверен, единственное, что ей требовалось в данную минуту, – это задушить его собственными руками, разорвать на мелкие куски.

Элен не успела.

Раздался глухой щелчок, и голова ее откинулась назад. Пулей Элен Чен отбросило в сторону, она стукнулась о край стола, потом налетела на стулья и в конце концов приземлилась у моих ног.

Затылок отсутствовал – вместо него образовалась страшная кровавая каша из мозгов, волос, кожи, осколков черепа. Губы, которые я так страстно целовал тысячу раз, беспорядочно, рефлекторно двигались. Пуля попала в лицо, под глазом. Входная рана оказалась маленькой, очень аккуратной. По щеке тонкой струйкой текла кровь.

Учитель стоял, крепко сжимая в руке пистолет с глушителем и заливаясь слезами. И хотя я прекрасно понимал обманчивость впечатления, казалось, будто он оплакивает лежащую у моих ног убитую женщину.

– О Господи!.. – запричитал Кэррингтон. – О Боже, Боже, Боже!

Слова слетали с его губ словно в приступе рвоты. И это действительно случилось – его вырвало прямо на полку с медицинским журналами. А в промежутках между конвульсиями он продолжал причитать.

Фальк, казалось, растерялся и не знал, что делать. Он смотрел не на тело, а на собственную рубашку, зачем-то ее отряхивая, потом на забрызганную кровью и мозгом стену, потом снова на рубашку. Его одежда не запачкалась, но, по-моему, негодяй уже никогда не смог бы отмыться от того, что сделал. Он так и стоял, пытаясь отряхнуть с рубашки невидимую грязь.

Некоторое время в комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь звуками рвотных позывов Кэррингтона и его жалким бормотанием.

Фальк взглянул на Учителя и произнес:

– Пора завершать, так ведь?

Мне кажется, никому не дано знать, как суждено вести себя перед лицом неминуемой смерти. Кто-то замкнется, кто-то придет в ужас, кто-то рассердится. Я ощутил сразу и второе, и третье. От страха мочевой пузырь сразу сдался, но я не допустил позорной слабости в присутствии врагов. Меня полностью захватила ярость.