К тому времени, когда женщины могли, наконец, поужинать, еды почти не осталось, зато индейцы наелись до отрыжки.

– У тебя есть виски? – спросил Джеронимо у Кэла.

У Маккензи упало сердце.

– Виски у меня нет, – твердо ответил Кэл. Джеронимо не стал спорить. У Маккензи вырвался вздох облегчения. Она поражалась тому, как свободно чувствовал себя Кэл в обществе индейцев, хотя удивляться было нечему – он вырос среди них. Но все-таки никогда прежде она не могла представить Кэла за мирной беседой с одним из самых опасных дикарей. И этот Калифорния Смит, который прекрасно себя чувствовал среди дикого племени, смел говорить ей, что она не может разобраться в собственной душе! Откуда он мог это знать? И знал ли он, кто он сам – белый или индеец? Сможет ли она когда-нибудь настолько понять его или себя, чтобы выяснить, почему несмотря ни на что Калифорния Смит претендует на место в ее сердце?

Дальше все шло без особых осложнений, но к тому моменту, когда на небе показалась луна, и были убраны все тарелки, миски и серебряные столовые приборы, большей частью нетронутые, нервы Маккензи были, как натянутая струна. Индейцы и ковбои смотрели друг на друга враждебно, а трое горных апачей надменно взирали на тех и на других. Лицо Кэла было спокойным и непроницаемым, а на лице Джеронимо, за исключением редкой улыбки, было написано такое безразличие, с которым Кэлу нечего было и тягаться. Кармелита выполняла свои обязанности, едва сдерживая слезы, готовая в любую минуту впасть в истерику. Лу пока держалась стойко, но неизвестно было, на сколько ее хватит. Одна Фрэнки вела себя совершенно непринужденно: болтала с Лу, Кэлом, Джеронимо – с любым, кто соглашался выслушать ее. Маккензи подумала, что как-нибудь на днях нужно будет объяснить девочке, кто друг, а кто враг.

Наконец Джеронимо, просидевший весь вечер, скрестив ноги, поднялся, и все поняли, что пора расходиться. Маккензи перевела было дух, но вдруг заметила, что индейцы направляются не к лошадям, а к месту за домом для гостей, где они устроили свой лагерь.

– Можешь не говорить мне, что они решили остаться, – сказала она Кэлу обреченно.

– Апачи не любят ездить в потемках, – объяснил Кэл. – Ночь – такое время, когда на землю приходят злые духи. Чаще всего они принимают обличье сов.

– Я никогда не думала, что апачи могут чего-то бояться, – сказала Маккензи со слабой улыбкой, – особенно сов.

– Все чего-то боятся.

– Даже ты?

– Даже я. Возле дома их встретила напряженно застывшая Лу.

– Они еще не уехали?

– Нет, – мрачно ответила Маккензи.

– К утру их здесь не будет, – успокоил женщину Кэл. Лу выдавила из себя жалкую улыбку.

– Калифорния, я не хочу тебя обидеть, но посоветовал бы ты своим друзьям и родственникам отправиться в резервацию.

Кэл покачал головой.

– Я не думаю, что кто-то способен убедить Джеронимо, что там ему будет лучше. Честно говоря, я не могу винить его. Плохо, что вокруг него льется кровь, но ведь его всего лишили.

– А он не стал лишать нас нашего имущества, – задумчиво произнесла Лу.

– Ты уложила Фрэнки спать? – спросила Маккензи.

– И Фрэнки, и Кармелиту. Лита попросила разрешения ночевать в моей комнате, и я только этому рада. Думаю, мне тоже пора спать. Надеюсь, когда я проснусь, с этим будет покончено.

Лу обняла Маккензи и отправилась на покой. Маккензи тяжело опустилась на диван и стала смотреть в окно на темный внутренний дворик. Кэл, судя по всему, уходить не собирался.

– Джеронимо думает, что это мое ранчо, а ты моя жена, – объяснил он, когда Маккензи вопросительно взглянула на него. – Он может удивиться, если увидит, что я иду спать в дом управляющего. Поверь, лучше будет, если он не узнает, что я его обманул.

Маккензи вздохнула.

– Да, я понимаю. Ты можешь лечь на кушетке в кабинете. Я не усну до тех пор, пока эти индейцы не уедут.

Кэл рухнул на стул и взъерошил волосы над повязкой.

– Мак, ничего не случится. Джеронимо – опасный человек, даже злой человек. Но он скорее умрет, чем совершит поступок, порочащий его честь. Он никогда не злоупотребит нашим гостеприимством, напав на нас. До тех пор, пока в лагере нет женщин, которые могли бы приготовить тизвин и напоить воинов, он сам будет охранять наш покой. – Тизвин?

– Это любимый спиртной напиток апачей. Женщины варят его сами, у некоторых есть рецепты, которые передаются из поколения в поколение – гордость семьи.

Я слышал, что в резервации были большие волнения, когда белые запретили варить тизвин.

– А жены наших апачей умеют варить его?

Кэл улыбнулся тому, что Маккензи назвала горных апачей «нашими».

– Наверное, да, но они не станут готовить его для Джеронимо. На всякий случай я велел Мако, Исти и Бею, чтобы их жены не показывались на глаза. Ты же заметила, что их нисколько не обрадовало появление этого отряда. Белые ошибаются, считая, что все апачи одинаковы.

Маккензи покачала головой.

– Я все равно не смогу уснуть.

– Тогда я останусь с тобой.

Ночь была долгая, часы тянулись мучительно. Маккензи попробовала было заняться чтением, но не могла сосредоточиться. Кэл сел напротив нее в кресло, которое когда-то было любимым креслом Фрэнка Батлера, и откинул голову на спинку. Глаза его были закрыты, мышцы расслаблены, но Маккензи чувствовала его готовность вскочить в любую минуту. Время шло медленно, а они молчали и даже не смотрели друг на друга. Глаза Кэла оставались закрытыми, казалось, он ничего не замечает. И в то же время Маккензи чувствовала себя очень спокойно, находясь в одной комнате с ним. Интересно, так ли уж он сам уверен в порядочности Джеронимо? Когда Маккензи перестала бороться с изнеможением, сдалась и уснула, полночь миновала давным-давно.