Чеснок был моей первой крупной современной ролью положительного плана. Он утверждал меня в моем праве на дальнейшие творческие поиски в этом плане. Тогда я окончательно понял, что комический характер, вышучиваемый дружески, любовно, может иметь «героический» подтекст, что мне, характерному актеру, следует идти к современному герою через характерность, что лишь индивидуальная правда делает современный образ интересным зрителю. Спектакль «В степях Украины» научил меня многому. Этим я обязан прежде всего Корнейчуку, написавшему пьесу, а затем Малому театру, ее поставившему, давшему мне свободу толковать образ по-своему.

Война нарушила налаженную мирную жизнь всего советского народа. Нарушился и обычный строй жизни наших театров.

Эвакуация театров в различные районы СССР, поездки бригад артистов на фронты Отечественной войны, обслуживание госпиталей – все это делало работу театральных коллективов особенно напряженной. Нехватка ряда материалов для оформления спектаклей создавала дополнительные трудности. Большинство работников театров первые годы войны жили своими прежними достижениями и несли их в армию или знакомили с ними население тех районов страны, куда они были эвакуированы. Новые творческие интересы были направлены на те пьесы, которые живо и по-боевому откликнулись на темы военной действительности. «Русские люди» Симонова, «Партизаны в степях Украины» и «Фронт» Корнейчука, «Нашествие» Леонова ставились во многих театрах страны.

Малый театр эвакуировался в Челябинск, но я, пробыв в этом городе очень недолго, в начале февраля отправился с бригадой Малого театра на фронт. Когда я ехал на фронт, то, по правде сказать, думал, что там не до артистов, и несколько досадовал на то, что нас посылают туда, где мы будем в тягость, не участвуя в боевых действиях, отнимая у бойцов пайки, транспорт и место для ночевки. Оказалось, что я ошибся. В первые же дни я почувствовал значение таких поездок. Мы становились живой связью между страной и нашей армией. Мы дружески сближались с солдатами, летчиками, офицерами. В нас они чувствовали отношение к ним всей страны. Братскую любовь, восхищение их скромным, суровым мужеством. Летчики и солдаты, возвратясь с боевых заданий, подчас не хотели отдохнуть или поесть, а шли скорее на концерт, где не только стремились услышать слова, воодушевляющие их на новые подвиги, но порой просто хотели подышать атмосферой, шедшей из тыла, погрузиться в разнообразную жизнь искусства, которое так любит весь наш народ.

Большинство артистов, выезжавших на фронт (а выезжали, по существу, все), не только приносили радость бойцам, но и получали на фронте для себя громадную пользу.

Фронтовая обстановка являлась большой закалкой для артистов, а незабываемые впечатления от встреч с героями, от ощущения напряженности войны, от своих личных переживаний глубоко западали в душу каждого художника и обогащали его, раскрывали человеческую психику, обостренную и неожиданную во всех разнообразных своих проявлениях.

Как важно было заметить, что все истинные герои на войне отличались простотой, скромностью, иногда даже застенчивостью, о своих подвигах рассказывали как о самом необходимом и обыденном, с прибавлением некоторого скептического юмора к своим поистине необыкновенным делам и поступкам.

Я не был на переднем крае, не был в самом пекле сражений. Бомбежка Москвы, с прямым попаданием полутонной фугасной бомбы в здание, где я находился, была, пожалуй, по ощущениям опаснее и сильнее, чем все мое пребывание на фронте. В Москве я был полузасыпан в подъезде рушившегося надо мной дома и получил контузию от взрывной волны.

Лишившись на некоторое время сознания, я, задыхаясь, в разваливающемся здании, в клубах поднявшейся пыли и штукатурки, в тот раз простился с жизнью стоически, так как считал, что на меня обрушиваются стены, а в таком положении ничего не оставалось другого, как бодро принять неизбежный конец. Я крикнул «прощай» моей спутнице и другу, которая находилась рядом со мной. Я навсегда запомнил, что в этот крик я хотел вложить для нее пожелание смело принять неизбежное – последнюю боль.

Когда наступила тишина, когда я, с трудом дыша, понял, что мы заживо погребены, и зажурчала где-то вода – только тогда стало по-настоящему страшно.

На фронте мне не довелось на себе испытать все ужасы войны. Но, конечно, и в той обстановке, в которой я оказался с фронтовой бригадой, я видел смерть и разрушение.

Вот спокойно и довольно низко летят два-три «мессершмитта». Так красива долина, освещенная мартовским солнцем, над которой они пролетают, живописны деревни по обе стороны этой долины. Жмурясь от солнца и еще не понимая, что происходит, поглядывал я на «спокойный», совсем не «военный» полет этих хищников. Изредка попыхивают они из пушек и дают короткие пулеметные очереди. Эти звуки в мартовском, весенне-морозном утре сурово подчеркивают красоту неба, природы и чудесной долины. Но вот из-за избы выбегают несколько бойцов: «Укрывайтесь, заходите во дворы, в избы». Оказывается, на соседней уличке пулеметной очередью из этого «спокойного» самолета был убит шофер грузовика. Вот он лежит около машины. И крови не видно, а в пальцах руки зажата папироска. Дальше в овраге я вижу наш исковерканный обгоревший танк. Он уже несколько дней стоит здесь. Я заглядываю внутрь и вижу обгорелый и обуглившийся труп, слившийся с рулевым управлением. Безвестный танкист, сгоревший вместе со своей машиной, не изгладится из моей памяти во всю жизнь. Так же как и образ его матери, возникший в моем воображении.

Вот труп гитлеровского солдата, попавшийся нам на обочине шоссе. Спортивного вида юноша семнадцати-восемнадцати лет лежит с развевающимися по ветру золотисто-рыжеватыми волосами. «Зачем он шел сюда?» – думал я, глядя на него, лежащего в сорока километрах от Москвы, куда его занесла гитлеровская военная машина. «А ведь и у него в далекой Германии осталась мать».

Конечно, то была сентиментальность не по времени. Я вспомнил, что когда-то мечтал быть военным. Плохой бы из меня вышел вояка при такой мягкотелой интеллигентской сентиментальности. И действительно, рассказывая через час командиру части, куда мы приехали, о моем неожиданном впечатлении от первого мною виденного убитого врага на нашей земле, о его развевающихся волосах, я не встретил интереса или сочувствия.