– Они не возвратятся сюда.

– Вы так думаете? – Она помолчала, подбоченившись. – А мне кажется, что целая армия не удержит теперь их на месте.

Он отбросил волосы назад, и Осень заподозрила, – что-то случилось. Когда он усмехнулся, она уже была в этом уверена.

– Это сюрприз, – сказал он загадочно.

– Это значит, что вы ни о чем раньше времени никому не скажете, – констатировала она.

Профессор всегда был полон сюрпризов, и она знала из собственного опыта, что он не подаст ни намека на разгадку. Слишком много раз во время прошлых месяцев он расстраивал ее своими скрытными действиями и таинственным поведением, чтобы потом восхитить зрелищем редкого цветка или, возможно, открывающейся панорамы, от которой у нее перехватывало дыхание.

– Ты знаешь меня, девочка. Я не скажу тебе, что это. Но я обещаю, что ты никогда ничего подобного раньше не видела.

– А когда я увижу это?

– После ленча.

– И это нужно будет разделить с другими?

– Ой… – Он улыбнулся, потом нахмурился, потом посмотрел на нее. – Ты ведь не будешь возражать, чтобы все в этом участвовали?

– Конечно, нет. Чудесно иметь рядом людей, которые могут оценить что-то по достоинству. – Она вспомнила дом ее отца. Их комнаты для гостей всегда были полны разного интересного народа.

– Мы так долго были здесь одни, без общества…

– Я не испытываю одиночества. – Действительно, слишком многому ей за это время пришлось учиться, и работы было тоже хоть отбавляй.

– Но сначала-то ты его ощущала. Помню, как ты плакала по ночам.

Притупившаяся со временем боль пронзила ее – первые четыре месяца, на самом деле, дались ей тяжело. То, что она была далеко от семьи, – не было ее единственной трудностью. Она не понимала Большого Хозяина и его клан. И еще был Джесс.

– Вы научили меня любить пустыню. Я научилась наслаждаться покоем. В самом деле, – она усмехнулась, – думаю, что я испортилась. В прошлую ночь я едва смогла уснуть: все время слышала, как ходят и разговаривают люди.

Профессор засмеялся, глядя на нее.

– Так вот что это было! Я тоже не мог уснуть, но винил в этом волнение.

– И оно тоже, конечно. Нам, однако, лучше с этим смириться – оживление будет длиться еще несколько месяцев, я полагаю.

Выражение недоумения, которое исказило его черты, заставило ее смеяться. Он должен был протестовать против шума, но она знала другое – он упивался каждым мгновением публичного внимания к себе и своему делу.

– Пойдем. Мы все сделали.

Осень пошла за профессором к выходу. Они не стали тратить время на разговоры, а поспешили спуститься по ступеням. Когда она перешагивала через край, то услышала, как профессор попросил Риккера остаться и присмотреть за табличками. Фрэнк запротестовал, и на этот раз Осени показалось, что Фрэнк прав: зачем надо было за табличками присматривать?

Но, хотя она и согласилась мысленно с Риккером, все-таки промолчала: если он тут застрянет, то не будет надоедать ей или кому-нибудь еще. Может быть, это, в конце концов, и было причиной, по которой профессор решил его оставить здесь. Осень улыбнулась и спрыгнула с последней ступеньки.

Вернувшись в лагерь, группа оживленно обсуждала результаты раскопок. Из обрывков разговоров Осень поняла, что они пришли в восторг от открытия Дэвидсона. Действительно, они были возбуждены, что им достало времени только на то, чтобы открыть консервные банки и наспех уничтожить их содержимое вперемежку с сандвичами – и вот они уже готовы направиться обратно к скале.

Доктор Дэвидсон настаивал на том, чтобы они немного отдохнули. Осень с готовностью согласилась: она не спала и надеялась вздремнуть часок-другой.

В палатке было душно и жарко. Осень взяла одеяло и решила поискать место снаружи в тени, где мог дуть легкий ветерок.

Расстелив одеяло, Осень растянулась на животе и закрыла глаза. Образ Джесса дразнил ее память воспоминаниями о месяце, который они провели вместе. Доктор Дэвидсон отправил ее в другой каньон на запад от Койотовых Ручьев. Она проводила долгие часы, нанося на карту небольшую пещеру и скалы, ее окружавшие.

Время, проведенное там, было утомительным, потому что она жила ожиданием встреч с Джессом. Каждый вечер он приезжал на лошади к ее лагерю. Они плавали в реке и часами разговаривали.

Она не могла вспомнить, о чем они говорили, и сомневалась, что речи их имели какой-то смысл. Большинство из них прерывались длинными поцелуями и чувственными объятиями, которые неминуемо вели к более глубокому выражению их привязанности. Осень вздохнула, потому что воспоминания мучили ее.

Она повернулась на спину. Нет, с этим лучше покончить. Она силилась прогнать мысли о Джессе Баррене, о Конни Тернер и о раскопках тоже. Годы тренировки по системе йогов и успехи в медитации позволили ей овладеть собою. Несмотря на внутреннее смятение чувств, она, в конце концов, задремала. И вдруг она услышала зов профессора.