Майкл. Фрея вздохнула. Закончилась еще одна глава в ее жизни. Сердце у нее не было разбито в том смысле, как это принято понимать, но она чувствовала… усталость. Ей казалось, будто жизнь остановилась и не хочет идти вперед. Год за годом никакого развития — просто одни вещи сменяются другими: еще один мужчина, еще одна работа, еще одна квартира. Что-то с ней, должно быть, не так. Майкл был одним из немногих неженатых мужчин в Нью-Йорке, которые искали долговременных, серьезных отношений — ладно, без обиняков, жену, — и все же с ней, Фреей, он не видел перспектив. Почему? Она слишком высокая? Слишком худая? У нее слишком маленькая грудь? Слишком костлявые колени? Она слишком часто насмехалась над его маленькими забавными привычками? Или она слишком стара, чтобы завоевать чье-либо сердце и отдать взамен свое? В ресторане Майкл вдруг погрустнел, впился в нее своими карими глазами и сказал: «Ты меня не любишь». И это была правда.

Некоторые со знанием дела утверждают, что они влюблены. Откуда им знать? Бывает, тебе хорошо в его компании, но ведь этого недостаточно; теперь она знала наверняка. Должно быть нечто большее, чем тревожное возбуждение, которое сопровождает каждое новое увлечение, сжимающее тебя подобно пружине, когда один взгляд, одно прикосновение приводят в действие невидимый механизм… и вот возбуждение переродилось в страсть. Она вспыхивает ярким пламенем — это приятно, пока костер горит, но рано или поздно он угаснет, и в душе останутся лишь шрамы от ожогов.

Жизнь порой заводила Фрею в темные аллеи. В одной из них пару лет назад она повстречала Тодда. Высокий, красивый, обаятельный, практически единственный дилер в сфере искусств, который не был голубым, он в буквальном смысле ее околдовал. Всего на пятой минуте знакомства, которое началось с обычного представления на скучной вечеринке, он поймал ее голодный заинтересованный взгляд и предупредил: «Даже не думай об этом. Я для тебя слишком опасен». Но она не слушала. Его глаза были горячи и темны, и он смотрел на нее так, как того хотела она. Короче, еще до того, как той же ночью он уложил ее в постель, она стала его рабыней. Любовь, как оказалось, не была досужей выдумкой.

Обычный кодекс поведения был забыт, словно его никогда и не существовало. Если он хотел ее, она могла уйти в разгаре вечеринки, отменить деловую встречу; услышав его голос в трубке, простить ему все, что угодно. Она объяснялась ему в любви и, не стесняясь, спрашивала, любит ли он ее. («Конечно, люблю».) Она боготворила в нем все: его лоб, его скулы, гладкие и твердые, как галька на берегу, его длинные ноги, переплетенные с ее ногами, запах его пота. У него ни разу не наступал оргазм, но она была так возбуждена, что поначалу даже не удивилась; он говорил ей, что она сама виновата, что торопится получить свое. Она пробовала ласкать его по-другому, делала то, что ей претило. Он всегда бывал немного холоден, отчужден. Он заставлял ее быть с ним до конца откровенной, но никогда не говорил о себе. Иногда во время секса он так сжимал ей горло, что она начинала задыхаться, но не жаловалась. Он говорил, что ищет совершенную женщину, и шесть долгих месяцев Фрея думала, что, возможно, она и есть та, которую он ищет. Каждая отметина на ее теле была боевым шрамом, знаком их страсти друг к другу. Они были как Антоний и Клеопатра, как Троил и Крессинда [12] , как Хитклиф и Кэтти [13] .

Чем более униженной и жалкой становилась она, тем более критичным становился он. Ей стало казаться, что она слишком толстая, недостаточно сексуальная, что от нее не так пахнет. Меняла диеты, цвет волос и прическу, самоутверждалась с помощью алкоголя. Она пропускала встречи, не откликалась на приглашения. Друзья и коллеги забеспокоились, все ли с ней в порядке: она отвечала, что еще никогда не была так счастлива. Однажды ночью Тодди в своих экспериментах зашел слишком далеко, и она потеряла сознание, а когда проснулась в ярком свете следующего утра, обнаружила, что лежит в луже собственной холодной блевоты, и ощутила сильную боль в горле. Она едва добралась до дома, отключила телефон, выпила виски, проглотила пригоршню таблеток аспирина и легла спать. Она не собиралась покончить с собой, до этого дело еще не дошло, однако Кэт была напугана, увидев, в каком она состоянии, и вызвала врача. Как-то вдруг Фрея поняла, что Тодд искал совершенную женщину не для любви, а для ненависти. Они никогда не были Антонием и Клеопатрой — они даже не были парой, а просто маленьким грязным секретом друг для друга. Фрея долго не могла оправиться от шока. Была сама себе противна. Потом встретила Майкла. Что, интересно, он в ней увидел? Во всяком случае, не то, что могло бы глубоко его тронуть.

Фрея моргнула и вернулась в настоящее. От ее дыхания стекло запотело. Она вытерла его рукавом. Дважды она пала жертвой собственных фантазий — страстная любовница Тодда, домашняя подруга Майкла. В следующий раз надо быть более осторожной, если он наступит, этот следующий раз.

Фрея отвернулась от окна. Хватит мудрствовать — пора собираться. Она подтащила стул к кладовке и, встав на него, сняла с антресолей два своих чемодана. С них полетели пыль и паутина. Черт. Фрея достала совок и щетку, смела сор в кучу, стряхнула пыль с головы и, отыскав старый хлопчатобумажный шарф, повязала голову, как заправская уборщица. Так повязывали голову квазифеминистки восьмидесятых! Фрея подумала, что похожа сейчас на Симону де Бовуар [14] .

Фрея наспех заправила постель и, бросив чемоданы на кровать, раскрыла их. В частых переездах есть свое преимущество — не успеваешь накопить лишних вещей: старых писем, фотографий, театральных программ, солидной коллекции книг с собственным автографом на форзаце, облысевшего плюшевого зайца — друга детства, елочной мишуры и любовных даров, всяких там вазочек, мисочек, репродукций в рамках и прочего сентиментального барахла, без которого иные просто не мыслят себе жизни. Независимая женщина, подумала Фрея, должна уметь упаковать свою жизнь максимум за час. Кроме того, когда у тебя рост пять футов десять дюймов, никто не предложит донести багаж.

Главное — паспорт, нижнее белье, туфли. Паспорт легко умещался в дамскую сумочку, что же до обширной коллекции обуви и дорогого нижнего белья, с этим дело обстояло сложнее — места требовалось слишком много. Фрее пришлось сесть на крышку, чтобы закрыть чемодан. Затем она набила второй чемодан, спотыкаясь, побрела к лифту и оттащила багаж консьержу. Туда же отнесла набитую до отказа спортивную сумку. Фрея изрядно вспотела и проголодалась. Ее инь и ян, возможно, и были на редкость хорошо сбалансированы после ленча в Чайнатауне, но она съела бы сейчас быка. Фрея прошла на кухню и буквально проглотила восемь крекеров один за другим — она имела на это право, потому что сама их купила, и совесть ее была чиста. Она обвела взглядом такую знакомую уютную и опрятную кухню. Представила себе Майкла в полосатом фартуке, в рубашке с закатанными рукавами, он что-то аккуратно нарезает и шинкует, взвешивает на микронных весах и то и дело заглядывает в поваренную книгу. Он хорошо готовил, и поначалу этот факт произвел на нее приятное впечатление. Сама она готовила плохо, ее никто не учил. Но в последнее время ее тяготила необходимость расхваливать его замысловатые блюда — все, что ей было нужно, это кусок сыра на тосте и хорошая книга в постели. И все же она не могла не испытать легкого сожаления, даже боли, подумав о том, что никогда больше не попробует стряпни Майкла.