Месть? Конечно!

Но Боже, как пресна придуманная ею месть! Нет, это не вполне верное решение.

Блестящие маленькие мышиные глазки показались в отверстии. Скоро правда о нем совсем прояснится.

Эта месть имела привкус горькой печали.

Кэтрин смотрела на приближающуюся карету Мириам с благодарностью и огромным облегчением. Последняя неделя, проведенная только в компании вездесущих слуг была ужасной. Работать рядом с мужем она не могла. Граф же строго соблюдал установленный распорядок. Он проводил большую часть дня в своем кабинете, ужинал в точно назначенный час и в полночь скрывался в своей спальне. Их короткие, прохладные встречи проходили в молчании, которое он перемежал гневными взглядами.

Это была тяжелая неделя для Кэтрин. Виной тому оказалась не скука и даже не постоянное присутствие слуг. Ее мучил стыд. Она обнаружила за собой множество грехов, и среди них были те, в которых она обвиняла Фрэдди. Одним из них был грех гордыни. Она совершенно несправедливо отгородилась от него сплошной стеной. Она виновата также в смертном грехе лжи, обманывая главным образом себя. Ведь она на самом деле вовсе не была такой храброй, целеустремленной и самостоятельной. Она вовсе не хотела воспитывать детей в одиночестве из-за выдуманного ею благородного целомудрия. Она просто хотела наказать его. Она была намного более гневной и яростной, чем даже мог вообразить Фрэдди. Это была неделя саморазоблачения Кэтрин, и ее собственный портрет оказался безжалостным и разоблачающим.

Графиня вышла из кареты. Кэтрин торопливо сбежала по ступенькам парадного крыльца навстречу. Первой к ней бросилась нарядная Джули, на которой было красивое дорожное платье, почти такое же, как на бабушке. Дочка изо всех сил обняла ручонками колени матери. Кэтрин подняла ее на руки, прижала к груди и пошла к Мириам.

— Ты была хорошей девочкой? Слушалась свою… Как вы решили называть себя? — спросила она через плечо Джули.

— Grandmere. В честь твоих предков, дорогая, — ответила, улыбаясь, графиня. — Однако мы все еще упражняемся в произношении. Джули необычайно умная девочка и вела себя прилично. Правда, половина слуг Фрэдди подумывает об увольнении. Они слишком привыкли к тишине, — сообщила она и передала невестке самую драгоценную ношу.

Кэтрин взяла сына на руки, но он сразу же запищал и потянулся ручками к бабушке. Испуганная Кэтрин беспомощно посмотрела на Мириам.

— Он изменился, не правда ли? — нежно улыбнулась Мириам и, не обращая внимания на рев Робби, пошла вверх по лестнице.

За прошедшие две недели крошечный проказник буквально купался в бабушкиной ласке и внимании и явно не хотел, чтобы это прекращалось. Мириам понимала, что немного избаловала внучат, но ничуть не раскаивалась. В конце концов для чего же нужна бабушка, как не для этого?

Вздохнув, она вытащила булавки из своей шляпы — громадного сооружения, украшенного букетом роз, — и с удовольствием опустилась на единственный, с ее точки зрения, удобный стул в этой прихожей. Монкриф нельзя было даже сравнить с уютом ее собственного дома. Для вдовствующих графинь был построен отдельный коттедж в дальнем конце имения. Мириам в последние шесть лет почти не бывала здесь. Она жила или в Лондоне, или в двухэтажном коттедже, который был для нее намного удобнее. Мелисса была почти устроена, и она вполне может побыть в Лондоне одна. Графиня посмотрела на стремительно бегающую из комнаты в комнату внучку и впервые подумала, что Монкриф, возможно, не такой уж и огромный. Хорошо, что у бабушек есть привилегия вернуть детей их родителям, если они устали. В данном случае она устала ужасно.

— Как тебе супружеская жизнь, дорогая? — ласково спросила Мириам.

Она заметила темные круги под глазами невестки и искренне надеялась, что они появились только из-за того, что Кэтрин не до сна от страстных ласк Фрэдди. Мириам специально постаралась оставить их одних на эти две недели, чтобы у них наладились хорошие отношения.

— Невыносимая, мама. Но спасибо, что спросили, — ответила Кэтрин с улыбкой, в которой были пронзительная боль и глубокое отчаяние.

Это был выразительный ответ, подумала Мириам, который не обещал ничего хорошего. Она снова вздохнула. Когда они наконец перестанут спорить и будут просто наслаждаться друг другом? Когда она это сказала Кэтрин, та бросила на графиню быстрый взгляд и покачала головой.

«Сколько бы ты ни отрицала, это ничего не меняет, — подумала Мириам. — Так же, как не меняются и твои чувства к моему сыну».

— Ваш сын — непредсказуемый человек, — произнесла Кэтрин почти обвиняющим тоном.

— Именно непредсказуемый? — Мириам улыбнулась и понимающе посмотрела на невестку.

— Он меняется каждое мгновение. То он пылает страстью, то холоден как лед.

— Как любой живой человек, ты поняла? — Мириам удовлетворенно кивнула головой, когда в комнату, негромко постучав, вошла экономка с большим серебряным подносом. Кэтрин наполнила чашки чаем и пододвинула свекрови тарелку с аппетитными сандвичами.

— Люди не каменные, Кэтрин. — И, помолчав несколько минут, графиня продолжила: — Мы сотканы из чувств, и Фрэдди не является исключением. Мы эмоциональные животные. Скажи мне, — небрежно спросила она и взяла сандвич с ветчиной и огурцом, — неужели ты все еще не поняла, что любишь его?

В залитой солнечным светом комнате на несколько мгновений воцарилось полное молчание.

— Разве это имеет какое-нибудь значение? — Кэтрин показалось, что ее слова прозвучали слишком громко и даже отразились эхом от потолка. Ощущение было как на исповеди, когда наконец произносишь то, о чем и подумать-то страшно. Имеет ли это значение? Это было признанием в том, что она любит. Казалось бы, совсем пустые слова, но сколько в них смысла и надежды!