Он добивался ее страсти, ее сладостного, кружащего голову тела и получил это. Все было прекрасно, но что-то тревожило его, и необъяснимое чувство не давало ему покоя. Она подарила ему свое тело, но душа ее осталась для него загадкой. Граф не смог добиться, чтобы она принадлежала ему вся целиком. Или, может быть, смог? Он проглядел ее быстрый ум, задиристое обаяние, не услышал ее откровенные, неожиданные слова и замечания. Он проглядел свою любовь.

Граф вспомнил, как он протянул руки, чтобы притянуть Кэтрин к себе, а она слегка отпрянула. Движение было почти неуловимым, но не ускользнуло от него. Он настолько чутко ощущал ее, что сразу понял, что она пыталась отдалиться от него не только физически. Это движение имело более глубокий смысл. По-прежнему не говоря ни слова, Кэтрин напряженно застыла на краю кровати, и оба они притворились, что пробежавшая между ними тень не причинила им боли.

Сейчас он не смог бы притворяться. Страстное желание видеть Кэтрин доводило его до безумия. Граф постоянно ловил себя на мысли о том, что ему чего-то недостает. В сердце вдруг обнаружилась страшная пустота, заполнить которую не смогли бы, наверное, все красавицы мира. Не удавалось и залить эту адскую брешь в душе с помощью виски, бренди, портвейна и других вин.

Черт бы побрал эту девчонку! Порой ему хотелось увидеть Кэтрин, корчившейся от боли, но он тут же понимал, что от этого ему самому будет еще больнее. Граф то посылал на ее голову проклятия, то молил Бога, чтобы с ней ничего не случилось, то мстительно желал ей тяжело заболеть, то молился о ее здоровье. Он хотел навсегда выбросить ее из своей жизни — и до отчаяния желал ее. Он хотел выбросить ее из своей памяти — и хотел сохранить ее в своем сердце.

В общем, сам черт не разберет, чего он хотел!

Хотя чего тут разбираться. Он хотел Кэтрин.

Снег начал таять, обнажая скрывавшуюся под ним нежную первую травку. Кэтрин порой казалось, что со снегом уходит и какая-то часть ее самой. На душе было приятно и вместе с тем грустно. Единственным развлечением была работа, и она работала, как в Донегане, когда осталась одна во всем доме. Она вытрясла всю пыль, копившуюся годами в половиках, почти добела отмыла деревянный пол в комнатах, оттерла от грязи самые мельчайшие углубления резьбы, украшавшей полку, и до блеска отполировала большие блюда, стоявшие в буфете. Девушка помогала Берте варить мыло в той самой пристройке, где обитали конь и коза. Она просеяла золу через сито и добавила в варево лимонной цедры, отчего мыло приобрело приятный, свежий аромат.

Когда погода улучшилась, Кэтрин начала выводить Монти, и скоро вокруг дома образовалась хорошо утоптанная тропа для верховых прогулок.

Постоянные хлопоты помогали избавиться от размышлений о неопределенном будущем и безвозвратном прошлом. Но прежде всего она хотела бы отплатить Берте за ее доброту, за то, что пожилая женщина ни разу не осудила гостью ни словом, ни взглядом. Кэтрин знала, что скоро наступит время, когда ей понадобится не только доброта Берты, но и ее помощь. Джули этой зимой научилась ходить, и кто-нибудь из них всегда должен был находиться рядом с ней. Ее девочка выучилась улыбаться такой очаровательной, обескураживающей улыбкой, что Кэтрин с большим трудом заставляла себя поворчать на Джули за плохое поведение.

Кэтрин с Бертой были для малышки ее семьей, и она ни в чем не нуждалась.

Когда стало потеплее, Кэтрин начала брать девочку на свои утренние прогулки и приучать ее к верховой езде. Поначалу Монти нервничал и не понимал, что хочет от него крошечное создание, неизвестно почему оказавшееся на его спине, но очень быстро выучился вести себя с ней кротко, будто овечка. Джули без страха сжимала крошечными кулачками гриву огромного животного, называла его «милой лосадкой» и радостно бормотала еще что-то малопонятное.

Перемены в себе Кэтрин почувствовала весной. Сначала она старалась не обращать на них внимания, но у природы свои законы. Девушка потеряла аппетит. Скрыть это было не так просто. Запасов в доме было немало. Берта их не жалела и отлично готовила. Утром еще можно было сделать вид, что перехватила что-нибудь в кладовой или на летней кухне. За обедом Кэтрин собирала все силы в кулак и заставляла себя есть, чтобы не вызвать очередного внимательного и удивленного взгляда хозяйки. Под глазами Кэтрин появились темные разводы, скулы заострились.

Она нисколько не сомневалась, что не больна. Несмотря на отсутствие аппетита, груди ее увеличились в объеме, а талия округлилась настолько, что уже начинали жать платья. Вскоре Кэтрин стала просыпаться по ночам от приступов тошноты. Подозрения Берты усилились. А когда одним холодным утром с Кэтрин неожиданно случился обморок, женщина уже не сомневалась в его причине.

— Насколько я понимаю, скоро на свет появится еще один ребенок графа, — ласково сказала она.

Берта очень беспокоилась за свою подопечную. Она всем сердцем полюбила малышку, но, к своему удивлению, полюбила и эту молодую женщину, как родную дочь. Беглянка из графской усадьбы вопреки ожиданиям оказалась отнюдь не избалованной белоручкой, носящейся со своей душевной болью как курица с яйцом. Она ни разу не попыталась переложить свои проблемы на плечи хозяйки. Наоборот, девушка всячески старалась взять на себя как можно больше забот по дому, во всем помочь пожилой женщине. Именно так, наверное, и вела бы дочь, будь она у Берты.

Кэтрин сидела за дубовым столом, который видел не одно поколение Таннеров, и смотрела на свои красные, огрубевшие от работы руки.

— Что ты собираешься делать дальше, Кэтрин? Ты думала об этом?

Хозяйке пришлось потрясти девушку за плечи, чтобы та заговорила или хотя бы проявила признаки жизни. Ничего, Кэтрин не первая женщина, которая оказалась в подобной ситуации, и не последняя. Сейчас не следует вообще говорить об отце ее ребенка, а лучше всего постараться помочь принять правильное решение.