И что? Из-за этого она отдала свое дитя? Из-за того, что боялась, что, вложив в него всю свою любовь, сможет его потерять? Или – что еще печальнее – она вообще лишена способности любить? Для себя она привыкла оправдывать этот поступок блестящей карьерой, тем, что каждая капля ее душевной энергии была ей нужна для сцены. Но теперь можно было спросить себя: что эта карьера ей дала? Милую квартирку, комплект пушистых белых полотенец и сомнительную честь быть предметом вожделения доброй половины мужской части населения?

Она позволила себе редкое самобичевание. Что, если бы она его оставила? Ей случалось видеть в глазах подруг это счастье матери, обожаемой своим ребенком, для которого ты одна – источник всех радостей и блаженства, который принимает тебя целиком такой, какая ты есть. Она видела, как эти ее подруги на глазах расцветают, как весенние цветы, удивлялась этому и завидовала черной завистью.

Но они никогда не оставались тем, чем были прежде. Они лишались того лазерного луча честолюбия, без которого немыслим актерский успех.

Сейчас, с расстояния стольких лет, Стелла могла в этом признаться. То был самый тяжкий день во всей ее жизни. Когда он родился, она шокировала монашек, объявив, что не желает его видеть. Ей не поверили, они были убеждены, что она смягчится. Но они плохо знали Стеллу и не понимали – она искренне считает, что это происходит не с нею. Отказ видеть ребенка был составной частью этого ее убеждения.

Но в конечном счете монашки одержали верх. Они настояли на том, что раз она решила отдать его в другую семью, то ей придется самой принести его туда, где совершается передача. Она так и не узнала, действительно ли это было так необходимо. У нее возникло подозрение, что все это – коварная уловка, призванная заставить ее страдать и осознать свой грех. Или же это могла быть грубая попытка, продиктованная самыми добрыми побуждениями, попытка заставить ее изменить свое решение. Монашки верят в такие сказки, что, стоит тебе только взглянуть на свое дитя, и ты никогда не сможешь с ним расстаться.

Внезапно Стелла уткнулась головой в колени, силясь подавить резкую боль, сверлящую ее сознание. Он был такой беззащитный, туго спеленат, ручки прижаты к бокам. Все, что она видела, был маленький треугольник детского личика. Он напомнил ей загадочную маленькую мумию.

Когда она испугалась, что он не может шевельнуться, монашки заверили, что новорожденным так лучше. Это дает им ощущение безопасности. Но он совсем не выглядел безмятежным. Тревога в его темных глазах с длинными ресницами пронзила ей сердце и пошатнула старательно возведенные рубежи обороны.

Она попросила разрешения взять его на руки, и на несколько мгновений время для нее остановилось.

Потом она бережно опустила сверток на стол, и его развернули. Получившие свободу ножки радостно задвигались. А может, это была не радость, а все та же тревога – она так и не поняла. Против своей воли она пристально смотрела на его крохотные ладошки с миниатюрными, кукольными ноготками, на маленькие розовые ножки. Он был безупречен, если не считать небольшого темного пятнышка на внутренней стороне запястья, едва заметного родимого пятна. Она наклонилась и поцеловала его в это пятнышко, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Она спрятала свое горе в складки его жалкого казенного одеяльца и обратилась в другую Стеллу – ту, которой предстояло оставить свой след в истории и которая отдавала себе в этом полный отчет. Она села, собралась и сделала вид, что приняла твердое решение отказаться от ребенка.

– Пора, – сказала тогда монахиня, другая, чем вначале, ирландка: она казалась добрее и понимала, что жизнь – не простая игра черно-белыми фигурами, как бы этого ни хотелось людям. – Лучше с этим побыстрей закончить. Он попадет к хорошим людям.

Под столом Стелла заметила крошечный носочек. Она нагнулась и подняла его.

– Сестра…

– Оставь себе, – ответила та голосом, вобравшим в себя все мировое горе. – В новом доме у него их будет много.

Сейчас Стелла встала с постели и прошла по пухлому кремовому ковру к комоду. В третьем ящике, под стопкой белья, она хранила ларец с драгоценностями. У нее никогда не было по-настоящему ценных украшений, дорогим побрякушкам она предпочитала стильные и необычные вещи. Ларец, подарок Ричарда, был из недорогого дерева с яркой росписью. В нем были малюсенькие ящички для колец и браслетов и отделения побольше – для колье и бус. Четвертый ящичек она держала пустым, в нем были только пара писем и конверт. Она и сама не знала, от кого прячет эти вещи – от воров или от себя самой.

Она осторожно открыла конверт и вытряхнула содержимое. На густой ворс ковра выпал белый носочек.

Стелла опустилась на колени и тихо зарыдала.

Как же ей реагировать на этот звонок?

На другое утро Беатрис Мэннерз, как обычно, встала рано. Она не подходила под стандартное описание томных старых актрис, поднимающихся к полудню и пролеживающих полдня в постели. Ее будильник всегда срабатывал в шесть часов, будь то зимой или летом. Она находила удовольствие в том, чтобы каждое утро выполнять заведенный ритуал. Сначала – чашка чаю. Она не признавала никаких пакетиков и шла на кухню заварить настоящий. Пока закипал чайник, она распахивала заднюю дверь и определяла, какая будет погода.