Она медленно подняла на него глаза. Протянув руку к маленькой прозрачной чашечке, стоявшей на столике рядом с кроватью, взяла крохотную пробирочку и протянула ему.

– Привет, папочка, – улыбнулась она, – добро пожаловать домой.

В темноте огромной гостиной Дэвид сел и включил телевизор. Кадры смерти и разрушения где-то на другом конце света мелькали перед глазами, но он не видел их.

Бритт беременна. В потаенной глубине ее стройного, тренированного тела крохотный зародыш, снабженный генетическими кодами его и Бритт, уже начал медленный, уверенный и обещающий полное изменение их жизни путь к моменту своего рождения. И он – его отец. Он знал, что никаких сомнений в этом не было.

Дэвид в первый раз задал себе вопрос, почему он никогда не задумывался над тем, что Бритт может забеременеть, почему с самой первой их исступленной ночи ни разу не спросил ее, приняла ли она меры предосторожности. Он просто был уверен, что это немыслимо, чтобы такая, умело распоряжающаяся своей жизнью женщина, как Бритт, пала жертвой случайной беременности, словно молоденькая продавщица, фабричная работница или незадачливая школьница.

И он понял, что спрашивает себя, была ли эта беременность случайной. Быть может, подстегиваемый своей жаждой секса и ободрения, он не заметил, когда шептал в постели нежные слова, что Бритт просто слушала тиканье биологических часов?

И вот теперь будет ребенок. Его ребенок. Несвоевременный ребенок. На долю секунды он почувствовал неизмеримую жалость к этому маленькому созданию, чье время появления на свет было таким неудачным, хотя его вины в этом нет.

И неумолимая реальность беременности Бритт напомнила Дэвиду о суровой правде, в глаза которой он ни разу еще не смотрел: он предал Лиз и своих детей, а теперь собирается предать Бритт. И еще он предаст и это крошечное создание, не выбиравшее себе ни матери, ни отца и ничего не знающее о той буре страстей, которая разразится в течение девяти месяцев, что предшествуют его появлению на свет. Его, брыкающегося и кричащего, требующего любви мамы и папы, которая автоматически полагается каждому младенцу. Окажется ли рядом с ним одна Бритт, испытывающая только горечь при виде этого маленького напоминания об уже умерших отношениях и, может быть, вообще неспособная любить его из-за его отца?

Пока беззвучные сцены насилия и убийств мелькали перед ним на экране, Дэвид понял еще одну истину, которая и успокаивала, и ранила его. Лиз не хочет его возвращения. За те часы, которые они провели сегодня вместе, она ни разу не подала ему малейшего знака, что ей не все равно, что с ним происходит.

В каком-то смысле это упрощает дело. Он не может оставить Бритт и маленького. Он должен остаться с ней и попытаться сделать все, чтобы из этого вышло что-нибудь путное.

Он ожидал облегчения после того, как принял это решение, ожидал удовлетворения от чувства выполненного долга. Но вместо этого почему-то думал только о том чудесном дне, когда они узнали, что Лиз беременна Джейми. Из месяца в месяц они отчаянно желали ребенка, но ничего не происходило, как бы часто они ни занимались любовью. Он улыбнулся при воспоминании о том, как доктор сказал, что они делают это слишком часто, что следует только через день.

Но ничего все равно не случалось. И каждый месяц он переживал за Лиз, когда ока тихонько бежала в ванную проверить, начались ли у нее месячные, и опять возвращалась в слезах. И его всегда поражало, насколько даже сейчас женщины зависят от своих менструаций – недаром они зовут их «проклятием»! – подростками холодеют от ужаса, если они не наступают, а в зрелом возрасте, страстно желая ребенка, плачут каждый раз, когда они приходят.

А потом начались анализы. Начали с этого кошмарного анализа спермы. В девять часов холодного февральского утра он пришел в больницу, его отвели в малюсенькую комнатку и попросили «произвести образец». В жизни у него никогда не возникало желания помастурбировать. Иллюстрация из «Пентхауса» могла бы помочь делу, но суровая медсестра не предложила ему даже «Ридерс дайджест». Он был предоставлен самому себе.

А потом, когда сообщили результат анализа, гласивший, что количество активных сперматозоидов в его сперме отменно велико, что его сперма вне подозрений и что ее можно даже экспортировать за океан, он так гордился этим, словно выиграл какой-нибудь приз.

Тогда врач велел им начать измерять температуру Лиз и ставить точечки на графике, чтобы узнать, когда для любви подходящий момент. Друзья потешались над ними, интересуясь, как может быть любовь по заказу, и было трудно объяснить им, что это совсем другое. Трахаться ради ребенка. Это все равно что «лопатой добывать победу». [14] Это создает у тебя ощущение, что ты участвуешь в великом деле.

Но все равно ничего не происходило. И когда они уже были готовы отчаяться, у Лиз вдруг не наступили месячные. Не смея поверить тесту из купленного ими набора, они вместе пошли в больницу и, в лихорадке от ожидания и надежды, сделали анализ крови. Общительный больничный врач, которому чаще приходилось приносить плохие новости бесплодным или сообщать дрожащим девочкам, что они снова забеременели, посоветовал им пойти в ресторан и отпраздновать событие. У них будет ребенок.

Сначала они просто смотрели друг на друга, не в силах сказать ни слова. Потом Дэвид расцеловал Лиз, подхватил на руки и вынес из больницы, словно невесту. С радостными воплями он выскочил на улицу, распугав приезжих, жевавших свои бутерброды на ступеньках больницы. Люди оборачивались и улыбались им. Их радость была приятна всем.

Ну и отпраздновали они это событие! Лиз говорила, что ребенок с утробы станет алкоголиком, любителем шампанского.

Тут Дэвиду пришло в голову, что он еще не поздравил Бритт. Он полез в холодильник и с удивлением обнаружил, что от целой батареи бутылок, которые Бритт с непонятной целью приобрела несколько недель назад, осталась только одна. Он взял ее и, прихватив пару стаканов, понес в спальню:

– За малыша! – улыбнулся он, наклоняясь к Бритт и целуя ее животик под французской вышивкой.