– Винсен Морван-Мейер? – спросил приятный голос, заставивший его обернуться.

Он видел Жана-Реми только два или три раза, тем не менее, он легко узнал его. Взгляд его голубых глаз сохранял всю свою насыщенность, седые пряди совсем не вытеснили светлые волосы. В свои пятьдесят восемь лет Жан-Реми был по-прежнему строен, породист, с тем же немного отстраненным выражением лица. Он протянул Винсену руку со словами:

– Я счастлив, что вы нашли время прийти.

Винсен сделал жест в сторону картин и воскликнул:

– Это совершенно… ослепительно! Я впечатлен.

– Вы мне льстите.

– Нет, и я хотел бы вам сказать еще больше, правда.

В тех же обстоятельствах Клара употребила бы ряд оригинальных выражений, чтобы выразить свою увлеченность, но он плохо знал язык, связанный с живописью и побоялся произносить банальности. На многих картинах были пейзажи, в основном написанные маслом. Художник предпочитал развалины: цитадель Боде-Прованс на своем скалистом волнорезе, башня Бан, или изрытое ущелье долины Анфер. Большинство картин были написаны на закате. Преобладали ярко-фиолетовые и охровые тона. Картины были заключены в рамы с достаточно высоким горизонтом, и получались различные планы.

– Вы останетесь в Париже на несколько дней? – поинтересовался Винсен, рассматривая каждую картину со все большим вниманием.

– На два или три дня. Я не переоцениваю эту шумиху, – ответил Жан-Реми. – Надо себя показать, иначе люди вас не простят. Но это целое испытание.

– Прежде чем уезжать, не окажете ли вы мне удовольствие поужинать у меня дома?

Жан-Реми на мгновение остановился растерявшись.

– Это очень мило с вашей стороны, но…

Он колебался, не зная как отказать, и Винсен продолжил:

– Вы очень заняты, конечно, я понимаю.

Они молча смотрели друг на друга, потом Жан-Реми покачал головой и показал на картину, которая была выставлена отдельно в глубине зала и ярко освещена.

– Чтобы быть искренним, вы рискуете не оценить это, – предупредил он другим голосом. – Я долго сомневался, прежде чем ее выставить, однако я не думаю, что кто-либо может найти недостатки…

Отстранив несколько приглашенных, он размеренным шагом направился к холсту. Сначала ошеломленный, но тут-же очарованный, Винсен обнаружил портрет неожиданный, волнующий и потрясающий, портрет Алена в двадцать лет. Картина излучала сильные эмоции, идущие от противоречивых чувств, которые читались на представленном лице: протест, слабость, тревога, отказ. Черты были абсолютно точны, вплоть до движения волос и тени появляющейся бороды, но глаза янтарного цвета обладали неразгаданным выражением.

Жан-Реми молчал, разглядывая свое произведение больше критическим, чем умиленным глазом. Потом объяснил равнодушно:

– Я выставил его отдельно от других полотен, потому что он, естественно, не продается.

– Даже мне?

– Даже вам!

Ответ прозвучал очень сухо, и Жан-Реми вскоре продолжил.

– Почему вы хотите его купить? – добавил он с натянутой улыбкой. – Потому что он вам нравится, или чтобы никто больше не смог его увидеть?

– Я не знаю… Чтобы смотреть на него, я предполагаю. Это в точности Ален! Он был абсолютно таким же… Что он сам о нем думает?

– Он еще не видел этого холста, но я предполагаю, что он его возненавидит. В принципе, я остерегаюсь портретов, всегда трудно передать оригинал. Для этого, я выбрал светлый сумрак в манере Караваджо, но это его слишком драматизирует…

Винсен подошел, чтобы посмотреть дату, которая стояла рядом с подписью Жана-Реми.

– Вы написали его только в прошлом году? Тогда у вас хорошая память… или, может, фотографии?

– Ни одной, к тому же они ничем бы не смогли мне помочь. Некоторые вещи не забываются, и все. Но хватит говорить о живописи, пойдемте, выпьем по стаканчику.

Они подошли к одному из буфетов, где им предложили виски. Винсен глотнул из своего стакана и потом посмотрел прямо в лицо Жана-Реми.

– Мы оба чувствуем себя неловко, – заметил он. – Вы вызываете во мне огромное восхищение, и я думаю, нам следует ближе познакомиться. По этой причине я и пришел.

– Да, я понял, единственное, я не знаю, что могу сделать… Ален возвел стену в своей жизни, его семья по одну сторону, оливки по другую, а в уголке я. Я никогда не пойду против его воли…

В нескольких шагах от них остановился молодой человек лет двадцати, не решаясь их прервать. Он бросал на них такие нетерпеливые взгляды, что Винсен, наконец, заметил его присутствие.

– Я думаю, вас ждут, – пробормотал он. Жан-Реми обернулся, смерил мальчика измученным взглядом, потом пожал плечами.

– Ах да! Вот цена славы. Скажем… ее награда.

– Кто это? – спросил Винсен вопреки своей воле.

– Никто.

Растерянный, Винсен не знал, как отреагировать, и жестом извинился.