Шрифт:
– Да. Но это также возраст моего будущего тестя, что его не порадовало.
– Пойми его!
– Предположим. Занудой?
– Ты хочешь искренний ответ?
– Да.
– Тогда да.
В первый раз за вечер Винсен улыбнулся помимо воли.
– Я совершаю глупость, – сообщил он.
– Конечно! Но успокойся. Мы все их совершаем.
– Здесь большие масштабы. Из серии необратимого.
– Ты говоришь о твоей свадьбе?
– О чем еще, как ты думаешь?
После паузы Ален спросил очень спокойно:
– Откуда эта внезапная трезвость?
– Я тебе как-нибудь расскажу, но ты мне тогда не поверишь.
– Если ты действительно встревожен, почему ты не остановишь все это? Еще можно сказать «нет».
– Будь серьезным.
– Я и есть. Увы! Ты не осмелишься сделать это. Любезный Винсен, который не хочет провоцировать ни скандала, ни огорчения…
– Ты находишь меня любезным? Ты единственный!
Смех Алена раздался в трубке.
– Это было пренебрежительно! Любезный, совершенный, короче, образ, который тебе нравится, нет?
Винсен положил ногу на ногу, нашел свою пачку сигарет, чтобы поиграть с ней.
– Тебе идет быть нехорошим, – заметил он, – мне доставляет удовольствие тебя слушать.
– Ты, правда, должен погибать, чтобы так говорить! Вчера ты хотел, чтобы мы выпотрошили друг друга, помнишь?
– О, Ален…
Ров между ними исчезал. Парадоксальным образом расстояние облегчало их сближение. Они не могли ни смерить друг друга взглядом, ни проигнорировать малейшее изменение интонации другого.
– Ты чувствуешь себя одиноко, Винсен?
– Да. И на краю пропасти. Ты должен был меня предупредить.
– Я пытался.
– У меня нет другого друга, кроме тебя, ты мог попытаться лучше.
– Друга? Ты смеешься надо мной? Ты считаешь меня чужим, соперником, жалким, и этим я обхожусь! Уже давно я говорю с тобою, как со стеной! Никакого отклика!
Ярость Алена оставалась глухой, наполовину окрашенной, почти ласковой.
– Все это не подсказывает, что мне делать, – вздохнул Винсен.
– Что и предвиделось, я полагаю. Но ничто не вечно, ты это хорошо знаешь.
– Нет, ничего, кроме…
Вдруг он снова увидел Магали на кухне. Картинка возникла совершенно неожиданно и вызвала вскоре другую, гораздо более раннюю, – совсем молодая скромная, плохо одетая девушка, которую он представил своему отцу двадцать лет назад. Может, можно жениться только один раз в жизни?
– Винсен? Они все зададутся вопросом, куда ты ушел…
– Да. Ты прав. Мне кажется, что я иду на скотобойню, но я туда иду. Извинись за меня перед Жаном-Реми, я не очень представлял, как представиться.
– Все нормально.
И еще раз наступила тишина, прежде чем Винсен со вздохом признал:
– Мне тебя не хватает Ален.
Его кузену тоже понадобилось время, чтобы ответить странным голосом:
– Мне тебя тоже.
Винсен аккуратно положил трубку, посмотрел на пачку сигарет, которую совсем измял. Его отсутствие должно было уже быть замечено гостями внизу. Помимо воли он встал из удобного кресла и огляделся. Будуар Клары был определенно самой любимой его комнатой. В любом случае он запомнит, что здесь он помирился с Аленом. Несмотря ни на что, душа бабушки еще царила здесь, душа той, которая имела обыкновение говорить: «Семья прежде всего». Девиз, который он мог бы сделать своим, даже зная, что с Беатрис он составит лишь семейную пару. И то только потому, что он был слишком слабым или честным, чтобы отступать.
VII
Париж, июнь 1976
Известность Жана-Реми Бержера оправдывала рекламу, сделанную вокруг выставки. Для вернисажа галерея использовала много средств, организуя пресс-конференцию и банкет, где толкался весь Париж. Телевидение даже сняло утром картины с целью подготовки репортажа, посвященного открытию выставки.
Когда приехал Винсен, вскоре после восьми часов вечера, буфеты опустели, и толпа была уже не столь многочисленной. Пригласительный билет, полученный три недели назад, долго лежал на его столе, но он не мог решиться. Однако вернувшись из Дворца правосудия, уже дома он вспомнил дату и поехал в предместье Сен-Оноре.
Как только он переступил порог галереи, одна из сотрудниц устремилась к нему с каталогом выставки в руке, и ему пришлось объяснять, что он не был ни журналистом, ни искусствоведом, ни потенциальным покупателем, а просто хотел поприветствовать Жана-Реми. Она пообещала привести его и удалилась на своих высоких каблуках. Пока же он начал рассматривать картины. Манера письма показалась ему более страстной, вдохновение более сильным, иногда извращенным, но талант проявлялся на каждом холсте с новой силой, через грозное небо и руины, которые, казалось, были населены привидениями.