Молитвы его знала, пустые слова о блаженных, уменье его оправдать все на свете. А мир между тем преисполнен такой не правды, что и жить не хочется!..

Наконец она дождалась. Оба пришли одновременно. Были почтительны, внимательны к ней. Вильтруд вертелась тут же, чуть позади, готовая услужить, помочь главным зачинщикам. Нетерпелива, ожидающая своего счастья! Странное счастье, в обмен на побег… но изменить уже ничего нельзя.

Заубуш изменился. Постарел, виднее стали рубцы на лице, тяжелей волочил деревяшку. Стал вроде бы даже мягким. Иль это ей только кажется? А может, он и не повинен ни в чем?.. А Журина и некогда сестра Генриха Адельгейда?! Ну, это все злая воля преступника-императора, а барон – лишь послушное орудие. У германцев так принято – орудие виной не отягощать. В иных германских землях даже виселицу зовут святым деревом.

Не время долго раздумывать о чьих-то провинностях! Освобождение требует действий.

– Ваше величество, – поклонился Заубуш, – разрешите, я проводу вас через сторожевую башню…

– Соколиную, – поправила его Евпраксия.

– Не понял. Прошу вас, – барон в самом деле был неузнаваем…

– Я сказала, Соколиная башня. Так я решила ее называть.

– Ваша воля, ваше величество.

– Кроме того, не хочу, чтоб меня вели. Пройду сама.

– Ваше величество, стража…

– Я – императрица. Кому подобает идти впереди меня?

– Да, это так, ваше величество. Но стража… Она ничего не знает.

– Тем лучше.

– Она привыкла пропускать меня. Если же увидят вас… Небезопасно будить спящую собаку. Лучше – пусть ее спит.

– Я сделаю так, как считаю должным. Лучшее – это не уронить достоинства императрицы.

Вмешался аббат Бодо.

– Дочь моя, мы должны быть осмотрительны.

Но Евпраксия стояла на своем. Она не желает ничьей милости. У каждого заточенного остается единственное право – право на побег. Быть может, она уже давно воспользовалась бы этим правом, но ее угнетала собственная ненужность миру и людям. Куда ей было бежать, кто она для мира и зачем он ей, а она ему? Но раз пришла весть, что ее где-то ждут, что ее судьбой озабочены высочайшие из высших мира сего, она… она благодарна и тем, кто ее ждет, и этим, кто известил ее. Первый же шаг надо сделать самой. Пусть суждено погибнуть в последний миг, пусть провалится побег, но сохранится ее гордость, останется добрая слава. Это лучше, чем себе в позор и униженье получать свободу из таких преступных рук, каковы руки этого барона.

– Вильтруд! – Евпраксия нарочито громко позвала девушку. – Одежду и инсигнии императрицы!

Девушка метнулась к сундукам, торопливо достала одежду, украшения, корону, самоцветы. Шорох дорогих тканей, тусклое сияние золота, поблескиванье алмазов в сумерках башенной комнаты. Второй раз в жизни Евпраксия надевала торжественные одеяния императрицы с приподнятостью, что граничила с самозабвеньем. Впервые то было перед венчанием в Кельне, и вот теперь, вторично – когда отважилась добиться себе свободы.

На одевание ушло много времени, мужчины не скрывали тревоги, но Евпраксия была – полное спокойствие.

– Теперь можем идти.

Кинула на аббата и барона взгляд, полный величия, начала спускаться первой, не оглядываясь, вышла на мост между башнями.

Рукастый кентавр провожал Евпраксию, и его веселье теперь уже не казалось неуместно-нарочитым, как в тот день, когда императрицу ввели в эту мрачную башню.

Не зря, стало быть, вычеканена эта бронза, не напрасно напоминает она о веселье и красоте жизни.

Евпраксия не оглядывалась на бронзовую фигуру, знала и так, внутренним зрением видела кентавра, передние ноги его, пьяно-несуразно растопыренные, чудную бородку, чашу с вином. Знала, что и молчаливый хмурый человек стоит сейчас неподвижно перед безбрежным темным простором, в самом высоком проеме Соколиной башни, но и сюда доходило буйное дыхание свободы, которым дышал этот человек, доходил свет сверкающих глаз сокольничего, – о, наверняка он готовился выпустить в честь ее освобождения сразу чуть ли не всех своих соколов – пусть начинается оно свистом сильных крыльев, неудержимостью и восторгом.

Императрица необычно кивнула головой, отвечая своим мыслям, тусклый отблеск короля золотистым лучиком ударил куда-то вверх, никто и не заметил этого, никто не увидел, как в последний раз поклонился Евпраксии сокольничий со своей башни, зато молодая женщина, и не видя, знала о поклоне, ее походка сразу стала легкой, будто летящей.

– Benedictus, qui venit in nomine Domini [13] , – пробормотал аббат Бодо, а Заубуш прошептал одно из самых заковыристых и грозных своих ругательств.

Сто тысяч свиней, их всех тут переловят из-за ослиного упрямства этой бабы!

А Евпраксия уже вошла в Соколиную башню. Не Евпраксия – Адельгейда, императрица. В заточении была простой женщиной. Все узники одинаковы. Их объединяет неволя. Звание здесь не имеет значения. Охранники привыкают к своему превосходству, охраняемых считают равно униженными, обреченными, им уже никогда не дано подняться! А если и может быть выход, то в единственном направлении: к смерти.

Кнехты по приказу императора сторожили в Башне Пьяного Кентавра его жену. Эти стражники, равнодушные ко всему на свете, кроме итальянского вина и жаренного на диком огне мяса, никогда не видели ее и привыкли к мысли, что там, в башне, заточена просто "жена Генриха", об императорском достоинстве Адельгейды вряд ли помнили. Поэтому можно себе представить, какой неожиданностью должно было быть для них появление Адельгейды, в торжественном одеянии, в короне, со всеми инсигниями императорскими!