Надтреснутый старушечий голосок послышался прямо из-под грязных Борисовых сапог. Борис отскочил. Бабуля выбиралась из подпола с пустой банкой в руке.

– Петрухин ничего не знает, – выпалил Борис. – Дед к нему не заходил с прошлой пятницы.

– Ойк!

Любовь Семеновна издала странный звук, закрыла ладошкой рот и медленно опустилась на пол. Банка вывалилась из руки и покатилась к чернокожему гостю.

Ноги бабушки свешивались в темную пасть подпола. На них были валяные старушечьи сапожки, которые только и можно было купить в обувных магазинах при Советской власти. Запахло истерикой.

– Не надо, бабуль, – попросил Борис. – Может, он еще к кому мог зайти?

– Не-е-е-ет, – затрясла головой в платке Любовь Семеновна. – Не-е-е-ет!.. Раньше к Мишке-леснику захаживал, да Мишка тот уж семь лет как преставился.

Она разрыдалась. Борис смотрел молча, не зная, что предпринять.

– Может, в милицию? – предложил Кофи.

Он уже немного согрелся и перестал клацать зубами.

В милицию? Ближайший милицейский пункт за восемь километров от Васнецовки, на центральной усадьбе АО «Заря». Восемь километров под дождем. А что делать? Где дед? Куда пропал? Нет ответа.

Для того и придумали государство, чтоб помогало гражданину находить ответ, когда сам он это сделать уже не в состоянии.

– Точно! – решил Борис. – Бабуля, не плачь. Я пошел в Бездымково. Ты, Кофи, оставайся. Мало ли в чем помощь потребуется… Да, чуть не забыл. Этот учитель зайти обещал.

Дверь за Борисом Кондратьевым захлопнулась. Любовь Семеновна продолжала рыдать. При этом она что-то причитала, но Кофи, и без того плохо понимающий деревенскую речь, не мог ничего разобрать. Просто сидел повесив голову.

Во дворе радостно залаял Тузик.

Скоро в сенях послышался шум и стариковский басок:

– Эй, Семеновна, где ты там? Любаня, а, Любаня!

Сени распахнулись, и на пороге вырос учитель русского языка и литературы васнецовской девятилетней школы Петрухин Павел Исидорович. Собственной персоной. Прямо перед ним на фоне беленой русской печки сидел черт.

– Аааааааааааа!!! – заорал Павел Исидорович. – Аааааааааа!

Он тут же повернулся бежать. Вчерашний опыт свидетельствовал, что от черта можно удрать даже в семь с половиной десятков лет.

Этот вопль и это бегство заставили Любовь Семеновну умолкнуть. Она бросилась вдогонку. Кофи перешел в соседнюю комнатку – там он сегодня спал на полу вдребезги пьяный. Он не стал закрывать за собой дверь полностью.

Старички скоро вернулись. До Кофи доносилось их запаленное дыхание. Которое правильнее назвать одышкой.

– Куда ж он подевался? – с трудом выговорил наконец учитель Петрухин. – Исчез? Исчез! Точно черт! Чур меня, чур меня…

Он стал суетливо креститься. Любовь Семеновна на миг даже перестала думать о пропавшем муже.

– На-ка, успокойся. – Старушка протянула Павлу Исидоровичу стопку с огненной жидкостью, другую стопку опрокинула для собственного спокойствия и произнесла целую речь: – Да ты что, Паша? Из ума на старости лет выжил? Вспомни, как ты в тридцать шестом в комсомол вступал! Тогда у нас с тобой одна вера была: в светлое будущее всего человечества, в великого вождя народов товарища Сталина! А в партии сколько лет вы с Костей бок о бок, а? Полвека! С сорок седьмого года! Ветеран партии в чертей поверил.

Где это видано?

Самогон благотворно подействовал на нервы старого учителя. Если б побольше денег, он бы тоже был пьющим человеком.

– Прости, Любаня. Я, может, и впрямь через край хватил. Да только он мне еще вчера в лесу встретился. Я тебе честно скажу, Люба: так быстро, как вчера от него, я не бегал даже от немцев в сорок первом.

А то, что ты про нашу былую веру толкуешь, то скажи на милость, что мне от той веры оставили? Светлое будущее отняли, товарища Сталина отняли, от сбережений всей трудовой жизни в девяносто втором остался пшик… Куда он все же делся?

– Да ведь и ты его напугал. Должно быть, спрятался, забился в уголок. Представь, каково ему: кругом незнакомая страна, незнакомые порядки. А главное – кожа у всех другого цвета. Всякий на него обернется. А ты еще, дурень, парнишку за черта принял. Паша, мы ж никогда расистами не были!

– Можно еще рюмочку, Любань? – робко осведомился учитель, с наслаждением высмоктал фирменный напиток Кондратьевых и продолжил, резко приглушив голос: – Мало ли что я прежде расистом не был. Я, как СПИД появился, сразу расистом стал. Весь СПИД от негров пошел, из Африки. Чума двадцатого века!