Шрифт:
А ля гер ком а ля гер – на войне как на войне. Такими штуками французские парашютисты вспарывали животы недовольным по всей Африке. В начале шестидесятых.
Когда французы ушли, то ножи, как водится, остались. Парашютисты меняли их на золото и алмазы. Дарили чернокожим возлюбленным. Отдавали черным колдунам в награду за амулеты бессмертия.
Нож задрожал в руках молодого вождя.
Он закусил губу. В голове грянули с беспощадной силой барабаны судьбы.
34
За окном угасал один из последних летних дней. Белые ночи были далеко позади.
Неумолимо надвигался учебный семестр, и это дело надо было как следует отметить.
На вечеринку Бориса, Катю и Кофи двоечник Дима привез в собственном джипе «Шевроле». Привез не куда-нибудь, а в чейто бывший дворец в центре Петербурга.
Собственно говоря, это в школе Дима был двоечником, которого тащили из класса в класс благодаря папе, одному из секретарей Ленинградского горкома КПСС. Затем папа стал «новым русским» и купил двоечнику Диме джип и квартиру во дворце.
Большое помещение с непривычки угнетает. Первым пример подал Борис: плюхнулся в кресло. И утонул. Катя постояла у картин и потащила Кофи за руку. Они осторожно примостились на краешке кожаного диванчика. Кофи посмотрел на часы.
Половина девятого. За огромными окнами сгущались сумерки.
– Сейчас я вам что-нибудь для души поставлю, – сказал двоечник Дима, подходя к стойке с радиоаппаратурой; он только что закончил разговор и небрежно швырнул трубку сотового телефона в одно из огромных кожаных кресел. – Пока народ не подвалил.
Раздался мелодичный бой часов, и гости завертели головами, пытаясь обнаружить источник где-нибудь на стене.
– Куда ты их запрятал, Димыч? – озадаченно пробормотал Борис.
Хозяин выбрал компакт-диск, вставил под крышку проигрывателя и нажал пуск.
Растянул удовольствие.
– Никуда я их не прятал. Просто вы ищете часы настенные, а у меня напольные. Во-о-он там стоят. Начало девятнадцатого века. Штук на десять, думаю, потянут.
Гостиная медленно наполнялась странными звуками. Скрежет, повизгивание, побрякивание, позванивание, постанывание. Какие-то удары, не связанные единым ритмом… И повторы, повторы, повторы.
– Ты что поставил? – заорал Борис. – У меня от это" какофонии крыша едет!
Голос хозяина долетел откуда-то из коридорных далей. Делаясь, однако, все громче и громче.
– И с этим человеком я сидел за одной партой! И этого человека я принимал за интеллектуала! А у него от психоделической музыки крыша едет. – С этими словами хозяин дворца вернулся в гостиную, толкая перед собой столик на колесах, уставленный бутылками. – Я сокрушен и растоптан. Катя, что произошло с твоим братом?
«У, сноб! – подумала Катя. – Так бы моргал ы и повыколола!»
– У нас отец солдафон, мать – домохозяйка, – сказала она. – Как надену портупею, все тупею и тупею, слыхал? Это про нас. Откуда тут интеллекту взяться?
Отца Димы она смутно помнила по той, прежней жизни. Юного двоечника привозила в школу черная горкомовская «Волга».
"Смотрите, какой ежик! – подумал двадцатилетний сноб Дима. – А хороша!
Фигура, морда… Такая баба, что черному гиббону и отдавать жалко".
Резкий звонок в дверь заставил вздрогнуть всех, включая хозяина.
– Стремный флэт. Открыта дверь. На пороге что за зверь? А-а-а, да это мент в натуре! – паясничая, продекламировал Борис.
– Началось, – вздохнул Дима и, крутнув напоследок регулятор громкости, отправился открывать. – Просвещайтесь!
Борис с ненавистью посмотрел на его туго обтянутую задницу. Подошел к проигрывателю и убрал звук совсем.
– Борька, – Катя потянула брата за рукав, – он хоть где-нибудь учится, этот твой одноклассник?
Борис наморщил лоб:
– Ну естественно, – сказал Борис. – Ты что, не знаешь, где все папенькины сынки учатся? Если не в Штатах, то в МГИМО.
– Что такое мгимо? – оживился вдруг Кофи.
Это слово в его родной речи означало то, что медики называют «анусом». Порусски – задний проход.
– МГИМО расшифровывается как Московский государственный институт международных отношений.
В коридоре нарастал гул голосов. Делался все ближе и ближе. Наконец в гостиную вошел «бедный парень». А за ним – целая вереница молодежи, шесть или семь человек. Они тут же столпились вокруг колесного столика.