Мы ежедневно передаем в Москву сводку оперативной обстановки, и там, наверху, очень довольны. Это же бархатная революция!.. А теперь я хотел бы оставить вас наедине со своим сотрудником Павлом Федоровичем, вот он, познакомьтесь…

Не вымолвивший ни единого слова во время этой тирады Кондратьев обнаружил вдруг в кабинете еще одного человека. Дверь за послом захлопнулась. Щуплый бледный человек поднялся навстречу из-под портрета Генерального секретаря Брежнева.

– Поздравляю, Василий Константинович, поздравляю, – капитан ощутил в своей ладони хрупкую девичью ручку, и в памяти некстати всплыла красавица Зуби. – Присаживайтесь. Меня попросил поговорить с вами Борис Петрович…

Могучая привычка едва не вогнала капитана в стойку «смирно». Едва удержался.

Не было большего авторитета для Василия Кондратьева.

– Слушаю вас, – только и сказал он.

Павел Федорович, хотя и не имел дагомейского загара, вопросы задавал по существу. Капитан отвечал в письменном виде.

Он давно не работал авторучкой в таком объеме. Прошел один час. Второй.

Третий. Ныли пальцы правой руки. Росла стопка исписанных листов. Маялся в приемной верный друг Серега. Капитан с ужасом думал, какое количество дел накопится в роте за его отсутствие, и бросал тоскливые взгляды на щуплого бледного человека.

– Послушайте, Василий Константинович, а что это за побоище на набережной Прогресса? – неожиданно спросил посланец Москвы. – Как дело было?

Рука капитана застыла над бумагой.

Что отвечать? Как отвечать? Если бы не авторитет Бориса Петровича, он бы не раздумывал ни секунды.

– Вчера группа местных жителей проявила неуважение к Советской Армии, – выдавил наконец Кондратьев.

– Пишите, – равнодушно сказал человек без дагомейского загара. – Не забудьте указать, кто и по чьему приказу восстановил честь и достоинство Советской Армии.

– Что это значит, Павел Федорович?

Какое это имеет отношение к операции?

Человек без загара покосился вверх, на портрет Брежнева, словно испрашивая совета у мудрого вождя. Потом махнул рукой.

– Ладно. Не будем делать парижских тайн, – сказал он. – Среди избитых парней оказался сын ближайшего сподвижника товарища Ногмы. Сын человека, который сидел в тюрьме еще при французских колонизаторах. Этот юноша пострадал больше других. Выбиты передние зубы, сломана челюсть, сотрясение мозга, на теле многочисленные кровоподтеки. Кроме того, мальчишка был сброшен в реку, сломал при падении ногу и вообще чудом не утонул. Чтобы принести хотя бы формальные извинения, мы, как вы понимаете, должны знать, что на самом деле произошло.

– Все произошло на моих глазах, – твердо сказал капитан. – Вы говорите именно о том парне, который бросился на прапорщика Иванова с ножом. Естественно, негритенку не поздоровилось.

– Пишите, – повторил человек без загара. – Но имейте в виду: все потерпевшие в один голос утверждают, что какой-то громила подошел к их мирной компании и принялся избивать всех без разбора. Молодой человек выхватил нож только после того, как решил, что белый решил забить их насмерть.

После четырехчасового общения с посланцем Москвы капитан выбрался из кабинета легкими винтами. Подобное ощущение он испытывал на тренировках вестибюлярного аппарата, когда его вертели и трясли в дьявольских тренажерах, словно он груда камней, а не живой человек.

На улице перед посольством покуривал прапорщик Иванов.

– Друг, оставь покурить, – жалобно попросил Кондратьев словами Владимира Высоцкого.

– Что с тобой делали, Вася? – спросил прапорщик, усаживаясь за руль джипа.

– Мудохали, – уронил капитан и промолчал всю оставшуюся дорогу.

С этого момента эйфория первых дней быстро испарялась. В тридцать лет очень приятно устраивать государственные перевороты, но нельзя забывать, что в этом деле, как во всяком другом, существует разделение труда.

Кто-то переворачивает, а кто-то потом налаживает нормальную жизнь. Ну, настолько нормальную, насколько нормальной она представляется заказчику.

Спустя неделю после того, как рота капитана Кондратьева привела к власти в Дагомее председателя Социалистической партии Хериса Ногму, на Лубянке и на Старой площади окончательно поверили в стабильность нового режима.

У специальных московских товарищей начались загранкомандировки. Один за другим советники, инструкторы, специалисты покидали салоны самолетов и ступали на трапы, чтобы погрузиться в терпкий воздух и экзотические проблемы Западной Африки.

Аэродром Порто-Ново капитан поручил охранять одному из отделений взвода сержанта Агеева. Еще одно отделение Кондратьев выделил для патрулирования территории порта.

Этого было явно недостаточно, но в городе находилось немало других важных объектов. Почта, телеграф, мосты – все орешки непросты. Караул пришлось поставить даже у Национального банка. Банк сгорел, а ценности остались в глубоких подвалах, устроенных еще французами.

Капитан, поначалу лелеявший мечту съездить в гостеприимную деревню народа фон – въехать эффектно, как бы на белом коне, властелином страны, – совершенно сбился с ног.