Кстати, о гончарах. Раненько все-таки Пархим встает. И коня что-то не видно… Должно быть, решил горшечник серого напоить, пока остальной люд, скопившийся у переправы, не проснулся. Напоить и искупать. Вообще-то сельские жители коней купанием не балуют, не считают нужным. А зря. Лошадь – животное чистое. А если и воротит кто-то нос от неприятного запаха, так это не вычищенный вовремя застарелый пот и грязное стойло, в котором, бывает, толкутся кони до середины пясти в навозе. Вот и хорошо, что их новый знакомый не из таковских.

– Послушай, Олешек, – чтобы отвлечь шпильмана от тяжких мыслей проговорил Годимир. – Мне тут сон странный приснился… Сейчас расскажу.

И рассказал.

– Зеленая кожа, говоришь, пан рыцарь? – почесал затылок шпильман. – И красавица?

– Не зеленая, а зеленоватая. Не жаба все-таки мне приснилась. Но что красавица, то красавица. Просто неземная…

– Жениться тебе, пан рыцарь, пора! – Нельзя не признать: обычное расположение духа вернулось к музыканту очень быстро. Даже слишком быстро, на взгляд Годимира.

– То есть как – жениться? В смысле, зачем жениться?

– Чтоб красавицы голые по ночам не снились! Она ведь голая была, а?

– Откуда я знаю? Только лицо видел.

– Если только лицо, тогда с женитьбой и потерпеть можно. Не мчаться к первой встречной панянке. А вот если бы голая…

– Да хоть трижды голая! – возмутился рыцарь. – Я тебе разве о том толкую? Пойми. Чудо лесное, то ли крыса, то ли бобер, – раз! Волосы и кожа с прозеленью у девицы…

– А ты откуда знаешь, что девица? Проверял, что ли? – не выдержал и съехидничал Олешек.

– Ты хоть и шпильман, любезный, а большой пошляк! – скривился Годимир. – Слушай и не перебивай.

– Да я слушаю.

– Вот и слушай.

– Да слушаю я, слушаю.

– Так вот. Больше всего меня клыки беспокоят.

– А я думал… Все! Молчу, молчу.

– Не тот ли вомпер, про которого Пархим толковал?

– То есть инкуб? – посерьезнел Олешек.

– Не инкуб. Инкуб, если ты помнишь, приходит к женщинам. Это может быть лишь суккуб.

– Скажи, пан рыцарь, ты правда в это веришь?

– Эх, хотел бы я не верить…

Шпильман почесал кончик носа. Задумался.

– И ведь не проверишь никак, а?

– Не «акай»… Почему не проверишь? Проверить можно.

– Как?

– Ну, пока не знаю. Следующего сна дождаться, к примеру.

– А может, лучше и проверять не надо? Я бы на твоем месте пошел к… Да хотя бы к святым отцам. Они молитвы почитали бы…

– Пойду. Непременно. Когда до истинной церкви доберусь.

– А к этим? – Олешек кивнул в ту сторону, где, как они помнили, с вечера отдыхали у костра иконоборцы.

– Да ни за что! Еретики! Мне потом еще и за них отмаливаться?

– Как знаешь…

Шпильман пожал плечами. Заглянул в котелок с остатками каши. Потыкал в загустевшее варево ложкой.

– Разогреть, что ли?

– Разогревай, а я пойду с рыцарем знакомиться.

– Не позавтракав?

– А на голодный желудок драться легче, – невесело усмехнулся Годимир.

Он тщательно расправил жак, протер пучком травы сапоги, пятерней пригладил волосы.

– Э, нет, я с тобой. Чтобы шпильман, да такое зрелище пропустил?

Олешек по примеру товарища попытался привести в порядок зипун. Но особо не преуспел. Попробуй-ка выглядеть красиво, когда вот-вот рукав отвалится. Зато он взял цистру. Осмотрел ее подозрительно, подышал на деку, поелозил рукавом. Кивнул удовлетворенно. Готов, мол.

Годимир покачал головой укоризненно:

– А умыться?

– А сам? – Музыкант по-прежнему за словом в карман не лез.

– Куда ж я денусь?

Они спустились к реке.

На узкой полоске между подмытым берегом и кромкой воды плескались, стоя на коленях, иконоборцы. Долгополые одеяния они, понятное дело, не снимали – грех голышом красоваться, – зато рукава закатали едва ли не по плечи. Старший из святош, тот самый, с изможденным лицом, что в корчме Ясей одобрил песню Олешека, сдержанно кивнул рыцарю. Годимир подумал вдруг, что если рыцарь-у-моста не поверит в его благородное происхождение, можно будет сослаться на чернорясых. Но, испытывая внутреннюю, глубинную нелюбовь к противникам основных догматов Веры, он понимал, что прибегнет к этому средству лишь в самом крайнем, безвыходном случае.

А где же Пархим?

Горшечника нигде не было.

Отмель просматривалась на три десятка саженей вправо и влево. Захочешь спрятаться – не выйдет. Тем паче с конем.

Очень странно и удивительно. Куда он мог деваться? Бросил товар, подводу, упряжь…

Ладно, не о Пархиме сейчас думать надо. Не маленький ребенок, найдется.

Годимир зачерпнул полную пригоршню студеной, не прогретой еще солнечными лучами воды и плеснул в лицо. Крякнул. Ожесточенно растер. Зачерпнул еще.

Рядом повизгивал Олешек.