– Он мне и впрямь ничего не сказывал, – растерянно покачала она головой и тут же предупредила: – Только ты ничего о нем не говори. Негоже о покойниках дурное сказывать. Они же за себя постоять не могут.

Константин вновь закашлялся.

– Козел он, твой Ярослав, – выдавил с усилием между двумя приступами надсадного, тяжелого кашля. – И с чего ты взяла, что он покойник? Во всяком случае, когда я его во Владимир привез, он еще живой был. Сейчас как – не знаю.

– Стало быть, так вот, – медленно протянула Ростислава.

Лицо ее вновь построжело и поскучнело. А в глазах уже не только костра разноцветного не было, даже самые малюсенькие искорки исчезли.

Она медленно и рассудительно произнесла:

– Я ему слово дала – седмицы не пройдет, после того как я о смерти его узнаю, и меня в Переяславле не будет. А у вдовой княгини, да бездетной еще, на Руси только две дороги: либо в монастырь, либо туда, откуда ты меня вытащил.

– Но он же жив! – напомнил Константин и поморщился – в груди вновь что-то укололо, да так сильно, что он чуть не вскрикнул.

– Жив, – подтвердила безучастно Ростислава. – Он жив, а нам с тобой как дальше жить? И чем?

– Я – надеждой, – твердо ответил Константин. – Пока ты жива, я надеяться буду. А жизнь – штука длинная. Кто знает, что она нам завтра преподнесет, – и почти с мольбой: – Ведь всякое может быть, правда? Скажи, правда?! – а сам, не дожидаясь ответа, почти шепотом застенчиво: – А ты меня хоть чуточку… – договаривать же не стал – испугался.

– Дурачок ты, дурачок, – грустно протянула Ростислава. – И почто спрашиваешь, грех мой тайный из души вытягиваешь? Неужто сам не понял досель? – и посетовала лукаво: – Перстенек мой тогда с мизинца сними да прочти, что там написано, – но тут же ухватила его за руку и приказала строгим голосом: – Только ты потом это сделай, когда меня рядом не будет. Тож ведь поди стыдно. Я его от батюшки получила, еще перед свадебкой, с наказом подарить… ну, подарить, словом, – замялась она. – Только видишь, сложилось-то так, что не князю Ярославу оно досталось, а тебе, – и тут же добавила отрезвляюще, сухо и почти зло: – Вот только не бывать нам вместе.

– А ты верь, – убежденно произнес Константин и просительно добавил: – И живи. Только живи обязательно. Мне бы только знать, что ты жива, пусть далеко от меня, пусть замужем, но жива.

– А если далеко, да еще за другим замужем, тогда какой тебе в моей жизни резон? – вздохнула Ростислава.

– Ты для меня как воздух. Умрешь – чем дышать стану?

Глаза девушки неожиданно наполнились слезами.

– Знаешь, – медленно произнесла она. – О такой любви ведь каждая мечтает – от холопки обельной до княгини знатной. Каждая о ней грезит, только редко к кому она приходит. Я ведь еще совсем недавно такой несчастной себя считала.

– Думала, что Ярослав погиб? – перебил ее Константин.

– Вовсе нет. Просто тяжко все было. Думала, несчастливая я. Сам помысли. Каково это – всю жизнь нелюбимой с нелюбимым коротать. Это как в потемках все время сидеть. А вчера для меня как будто солнышко ясное на небе взошло. Я и зимой лучик малый приметила, да отмахнулась – боялась все, что помстилось. А уж вчера-то точно. А если ты солнышко узрел, то во тьме уже жить не захочешь. Так и я. Вот только я счастливая, оказывается, – сама удивилась Ростислава такому выводу, но уверенно повторила: – Да, счастливая. И не боись – жить я теперь буду. Пусть не для себя, для тебя. – И она, закрасневшись, но не в силах сдержаться, порывисто чмокнула Константина в лоб, но тут же ахнула и испуганно отшатнулась.

– Да ты же весь горишь?! Ты что ж, так и проспал возле шатра на земле сырой всю ночь?!

– Тебя караулил, – смущенно пожал плечами Константин и вновь натужно закашлялся, а пока отходил от приступа, княгиня, прижавшись ухом к его спине, напряженно слушала, после чего озабоченно спросила:

– Ты когда-нибудь слыхал, как в кузне огонь мехами раздувают, особливо ежели они уже старые и худые?

– Ну, доводилось как-то раз.

– Так вот, у тебя в груди сейчас еще хлеще творится, – убежденно заявила княгиня, поставив короткий диагноз: – Перекупался ты, солнце мое ясное, – и скомандовала: – А ну-ка в шатер и лечиться немедля.

– Погоди, погоди, – воспротивился Константин. – Должок у меня перед водяным за тебя остался. Песенку я обещал про него спеть. Обидится дедушка. Скажет, коли князь слово не держит, то и совсем нет веры людям. Возьмет и отчубучит чего-нибудь нехорошее. Сейчас я ему ее спою и тогда уж…

– Да ты дойдешь ли? – воскликнула Ростислава, с тревогой глядя на князя, тяжело, с натугой поднимающегося с земли.

Вскочив, она ловко подставила ему свое плечо. Константин попытался отстранить ее, но сам чуть не упал, потеряв равновесие.

– Я один, – погрозил он ей пальцем. – Ничего со мной не случится. А то вдруг спою, а ему не понравится. Возьмет, и тебя назад потребует.

Слова давались ему тяжело, но под конец он уже понемногу приспособился и выговаривал по одному за вздох. Больше не получалось, хоть ты тресни.

– Так я и далась ему, – насмешливо протянула Ростислава, вновь подставляя князю свое плечо и заверяя его уже на ходу: – Да ты не бойся. Я тихонько в кусточках усядусь, он и не приметит меня вовсе. Мне ведь тоже хочется твою песенку послушать. А потом, как ты один назад-то пойдешь? Нет, княже, и не думай даже.