Константин отрицательно покачал головой:

– Поначалу гвозди у него из рук вытащи. Тогда и разговор будет.

– Ишь ты какой, – улыбнулся Глеб криво. – А ну как обманешь?

– Не обману, – тяжело вздохнул Константин.

– Нет, – отрезал Глеб. – Либо излагай, либо мы с Парамоном сей миг к его стопам приступим.

– Бумагу давай, – распорядился узник, чувствуя, что настоять на своем не получится.

– Кого? – не понял Глеб.

– Пергамент, – тут же поправился Константин. – Да чернил с перьями.

Еще полчаса ушло на разъяснение технологии отливки пустотелых болванок. Очень подробно, припомнив Минькины пояснения, Константин указал все размеры у выемок и прочего.

Уходил Глеб очень довольный, хотя и не получив окончательных разъяснений, для чего нужны такие точности в замерах, однако отца Николая освободить от гвоздей, прочно удерживающих запястья священника, отказался.

– Я чувствую, что это лишь половинка дела, – пояснил он перед уходом. – Посему ноги не прибиваю, как обещал, а вот с руками обождать надо. Пусть раньше мои кузнецы по твоим каракулям пробу сработают.

Отец Николай, очнувшийся от глухого стука захлопнувшейся за палачами тяжелой входной двери, простонал:

– Почему пытку ироды оставили? Неужели ты им сказал все требуемое?

– Я только про отливку болванок говорил, – пояснил Константин.

– Все равно. И тем зло в мир этот внесешь, коего и без того в нем с избытком, – упрекнул священник.

– От болванок зла не добавится, – попытался успокоить его Константин, – а порох я им не выдам.

– И выдавать не надо. Сам говорил, что он давно в Китае изобретен. Неужели Глеб не додумается, какую начинку туда насыпать?

– Не успеет, – мрачно пообещал Константин. – Ратьша вот-вот штурм начнет.

– А если тот чрез тайный ход уйдет? – не сдавался священник. – Всеми святыми заклинаю, хоть про порох ему не говори.

– Да не смог бы я смотреть спокойно, как они тебе в ноги гвозди вколачивают, – хрипло выкрикнул Константин. – Не смог бы, да и все тут. Жаль только, что я раньше не очнулся, перед тем как они над твоими руками измываться стали. Сильная боль, да?

– Как кость ломали, плохо было. А теперь уже обвык малость, – попытался скрыть истинное положение вещей священник. – Жаль только, что гвозди не ржавые были – совсем новые почти, – выдохнул он сквозь сомкнутые зубы.

– Почему жаль? – не понял Константин.

– От ржавых заражение крови было бы, – пояснил буднично отец Николай. – Конец-то у меня один, да с заражением я бы к нему пришел быстрее. Но, видно, уж такова воля Божья, чтоб подольше помучился.

– Думаешь, и это тоже он послал, – усомнился Константин, кряхтя и пытаясь примостить свое избитое тело поудобнее.

– А кто же?

– Ну, например, дьявол, – предположил князь.

– Слишком много чести для слуги тьмы, – слабо улыбнулся отец Николай и попытался обнадежить Константина: – Верь, сыне, что все содеянное с нами не напрасно, и воздастся тебе.

– Лишь бы поздно не было, – хмыкнул тот недоверчиво. – Иначе придет эта рука Господня и устроит нам Варфоломеевскую ночь.

– Рука Господня такой грязной быть не может, – мягко, но настойчиво возразил священник. – Орудие Господа – куда ни шло. Но, скорее всего, даже не это, а так, – забывшись, он хотел пренебрежительно махнуть рукой, но едва пошевелил ею, как новая полноводная струя свежей боли огромной волной захлестнула его мозг, и Николай, издав короткий стон, вновь потерял сознание.

После безрезультатных окликов, на которые не последовало никакого ответа. Константин наконец понял, в чем дело, и тоже замолчал, постепенно погружаясь в спасительное забытье, где не было места ни подвалу, ни палачам, ни боли, ни пыткам.

А пока узники спали, к стенам города не спеша приближался одинокий всадник. И чем ближе становились ворота Рязани, тем медленнее шел конь, все время придерживаемый мрачнеющим на глазах наездником. Он выезжал из шатра Данило Кобяковича почти радостный, потому что лекарка и впрямь уже была у них и по просьбе благодушно настроенного Ратьши – сам Хвощ не осмелился бы обратиться впрямую – быстро изготовила необходимый состав. Кто знает, что туда подмешала черноглазая, но уже спустя каких-то десять-пятнадцать минут боль прошла совершенно.

Зато результат самих переговоров оказался нулевым. Честно говоря, ни на какой иной боярин и не рассчитывал. О том, что Святослав малолетний в порубе у своего отца был, он отлично знал. Что он им понарассказывать успел – тут за предсказанием и к бабке-шепталке ходить не надо. Ну а ведьмачка, небось, еще пару слов добавила и все на ту же тему. Недаром она, еще в Рязани будучи, спину князя Глеба гляделками своими черными прожигала. Хвощ-то, чай, не дурень криворотый – заметил. Самому князю он ничего говорить, понятное дело, не стал. С ним в последнее время вовсе ни о чем говорить невозможно. А вот если бы на себе ее подобный взгляд учуял – ни в жизнь лечиться не стал бы. При таком отношении к больному со стороны лекаря к погосту значительно ближе, чем к выздоровлению.