Описать слезы радости, крупные, как горошины, катившиеся по щекам Епифана и бесследно исчезающие в его кудлатой бороде, не смог бы никто. Но достаточно было увидеть, как ласково и бережно, едва касаясь, будто в страхе, что перед ним видение, могущее исчезнуть от неосторожного грубого прикосновения, гладил он корявыми ручищами хрупкую Дубраву, чтобы понять, как глубока была его любовь к сестре. А Константин, любуясь со стороны этой бурной радостью, про себя отметил, как все-таки удивительно устроен мир, коли в одной семье родились два совершенно разных ребенка: огромный бугай Епифан и это хрупкое, гибкое, тоненькое, как веточка ивы, создание.

Сказать, что она была красива, пожалуй, было бы не совсем верно, но все лицо ее выглядело настолько одухотворенным, наполненным каким-то неземным светом, что, как правило, тот, кто ею любовался, не испытывал совершенно никаких плотских чувств. Хотя, зачарованный светящейся душой, зримой глазу и чистой как родник, он все равно был бы не в силах отвести глаз.

Славка впервые увидел ее буквально через полчаса после встречи с братом. Дубрава продолжала еще сидеть на коленях Епифана, одной рукой нежно обнимала его за шею, другой робко, ласково гладила его бороду, которая – о чудо! – впервые имела вид причесанный и ухоженный. Обычно бойкий спецназовец застыл, как соляной столб, и лишь спустя пару минут, очнувшись благодаря стоящему рядом Миньке, который принялся нетерпеливо дергать за Славкин рукав, наконец пришел в себя и хриплым шепотом выдавил:

– Да с нее только иконы рисовать.

– С кого? – не понял поначалу Минька, но, даже разглядев, куда уставился его старший товарищ, остался равнодушен, заметив из вежливости: – Да, красивая, – и ляпнул: – Из нее Мария Магдалина хорошо получилась бы, да? – И выжидающе уставился на Славку. Тот весь побагровел от такого сравнения, но сдержался и только буркнул с глубокой обидой в голосе:

– Дурак. Сам ты... – И, не желая больше говорить, только махнул рукой, поднимаясь к князю на крыльцо, чтобы попрощаться перед отъездом на ратную учебу.

– А чего я сказал-то? – возмутился Минька, но, заметив, что Вячеслав обиделся на его безобидное замечание так сильно, что даже не хочет с ним разговаривать, пошел на попятную: – Я же ничего такого не хотел. Ты что? Просто я из Библии одно ее имя и знаю, – он сделал паузу, но, не услышав ответа, тут же продолжил виновато: – А она что – некрасивая?

– Ты что – дурной? Разуй глаза-то – это ж краса неземная.

– Да я не про нее, – досадливо отмахнулся Минька. – Я про Магдалину.

– Не знаю, – пожал плечами Славка. – Наверное, красивая.

– Ну вот, – удивился Минька. – И святая. Она же святая? – И вновь требовательно дернул в ожидании ответа Славку за рубаху.

Тот повернулся и жалостливо – ну что с несмышленыша взять – пояснил:

– Святая, конечно, только вначале проституткой была. А ты сравнил с нею... Эх, – укоризненно вздохнул он напоследок и продолжил свое восхождение по лестнице. Минька поначалу опешил от услышанного, затем резво взбежал на самое крылечко, обгоняя товарища, и, повернувшись к нему лицом, просительно произнес:

– Не сердись. Понимаешь, я ведь из всех этих святых женского пола только одно имя и слышал, потому и сказал. Я же не знал, чем она вначале занималась. А так, конечно, разве ж это ей подходит. Да и куда ей, – и, видя, что лицо Вячеслава вновь посуровело, а брови снова гневно нахмурены, и стало быть, он, Минька, опять что-то не то ляпнул, заторопился с объяснениями: – Она же прямо совсем другая. Я это имел в виду. Такая вся не от мира сего, – и добавил, подумав: – Одухотворенная, – затем, ищуще заглядывая в глаза, вновь попросил: – Не злись, а? Расстаемся ведь.

– То-то же, – буркнул Славка и хмыкнул насмешливо, передразнивая: – Одухотворенная... Да с нее Богородицу писать надо. Это ж Сикстинская мадонна, а ты ее с Магдалиной сравниваешь. Ладно, мир. Чего с остолопа возьмешь, – и в знак того, что конфликт исчерпан, дружелюбно хлопнул по протянутой ладошке Миньки, пояснив: – И впрямь, не ругаться же нам с тобой на прощанье. Пошли, Кулибин, а то я с князем нашим проститься не успею, да и дружина, поди, меня заждалась давно.

Всего этого Константин не видел – был занят очередной воспитательной беседой со своей дражайшей супругой, которая углядела в приобретении новой обельной холопки очередное покушение на священные устои христианского брака.

– И кого купил-то, – злобно шипела она, как растревоженная гадюка. – Ни рожи, ни кожи. Одни кости, будто дней восемнадцать не кормлена. И хоть бы чуток стыда в глазелках бесстыжих засветилось, так ведь нет же. Ах ты кобель поганый! – не выдержав, заголосила она во весь голос.

«Надо же, оказывается, восемьсот лет назад точно так же неверных мужей обзывали, – лениво размышлял в это время Константин, спокойно глядя на багрово-красную от гнева супругу. – И вправду нет ничего нового под луной. Вот только одно непонятно: зачем тот, первый Константин вообще на ней женился. Неужели она когда-то была ну пусть не красавицей, но хотя бы чуточку симпатичной?!» Он попытался представить ее юной, тоненькой и привлека... тьфу ты, чертовщина какая-то примерещилась, причем видение было еще страшнее, нежели стоящий перед ним оригинал.