Но не станешь же рассказывать обо всем князю. Ведь против таких же, как он, только в Норвегии живущих, оружие подняли. Не поймет. Именно так устало мыслил Эйнар, избранный ярлом людьми, которые в тот сумрачный вечер отплыли от родных скал, в мыслях прощаясь навек со всем, что так дорого и мило.

А очнувшись от своих дум, он с удивлением обнаружил, что, оказывается, сотоварищи его не только начали рассказывать всю невеселую историю, но уже вроде как и заканчивают, а князь не только не злится, но даже наоборот совсем – сочувствует. Во всяком случае, в глазах его видна неподдельная грусть и явственно читается глубокое сожаление. Правда, Викинг, сын Барнима, говорил о случившемся не совсем так, как дело было. По лукавым словам Занозы получалось, что это они за законного короля воевали, да не вышло у них ничего.

– Видать, Бог отвернулся от нас за грехи наши, – сокрушенно вздохнул рыжий и перекрестился. Эйнар от этого жеста чуть куском говядины не подавился. Конечно, Норвегия – страна христианская, после того как святой Олав [20] , а тому уже скоро двести лет будет, всех ее жителей, а своих подданных окрестил.

Да только есть еще и такие люди, которые больше в старых богов верят. Особенно много их среди тех, кто высоко в горах живут. До сих пор они не признают Христа, со смехом отказываясь от такого беспомощного бога, который даже себя и то не смог защитить. По-прежнему приносят они жертвы своим старым и привычным божествам – Одину Одноглазому [21] , Тору Громовержцу [22] и прочим светлым Асам [23] .

К их числу до недавнего времени Эйнар относил и Викинга. Тот и клялся в основном не Крестом Господним, не мощами святого Олава, не перстом святого Петра или другой какой священной для христианина реликвией, а совсем другим, прямо противоположным. То Хугином, вороном Одина, то Слейпниром – конем его, то Гунгиром – копьем одноглазого, а то самой любимой клятвой – златокудрыми волосами Локи [24] . К этому последнему Викинг – и не зря, он и сам такой же хитрющий, как этот пакостник, – питал особое пристрастие и почему-то считал, что цвет волос у них с Локи общий. А тут, поди ж ты, в христиане подписался.

– Стало быть, вы с тех пор всем табором через нашу землю и шествуете, – подытожил сказанное Константин. – И как далеко ваш путь лежит?

– В Царьград, к императору.

Ответ Эйнара был лаконичен, но в разговор вновь влез Викинг:

– Он наши мечи всегда высоко ценил. Даже платил за службу так, чтоб каждый меч полностью золотом засыпан был, – этот рыжий пройдоха так славно научился говорить на тяжелом славянском языке всего за каких-то полтора месяца, что сына Гуннара поневоле завидки брали. Сам-то он освоил его более-менее, когда с купцами новгородскими лет пять походил по найму, товар их от морских разбойников оберегая. «Возможно, волосы ему и вправду от Локи достались, – подумал Эйнар, – но уж язык скорее от Браги [25] ».

Однако тут его раздумья вновь были прерваны, причем грубо и бесцеремонно, голосом князя, а точнее, той неожиданной новостью, которую он сообщил как бы между прочим:

– Так ведь нет теперь прежней империи. Развалили ее, разрубили на куски рыцари-крестоносцы. А им, насколько мне известно, воев добрых не надобно – свои имеются. Да и с золотом у них ныне туго.

– Как разрубили? – поначалу даже не понял Эйнар.

– А вот так, – пожал плечами Константин. – Весь град великий пограбили, храм Святой Софии чуть ли не по кусочкам разнесли. Сосуды священные топорами да секирами на части порубили.

– Зачем рубили-то? – ужаснулась Тура. – Грех-то какой!

– Чтобы поровну каждому досталось. По справедливости, по правде. Они ведь из серебра, а то и из золота отлиты были, – невозмутимо отвечал Константин. – Так что я на вашем месте сто раз подумал бы, надо ли вам туда плыть или лучше здесь где-нибудь остаться. К тому ж, как я понимаю, вас нужда заставила за мечи да топоры взяться, а так-то вы народ мирный.

– Это верно, – согласился Эйнар, но тут же поправился, так, самую чуточку, чтобы князь цену сбить не смог: – Однако у нас каждый с юных лет к ратному делу привычен и с секирой да мечом обращаться обучен сызмальства.

– А раз верно, то вот вам мой сказ, – тряхнул головой Константин и поднял свой кубок, приглашая всех присоединиться к очередной здравице. – Пью за то, чтобы земля в Ожске вам домом родным стала, за то, чтобы красавицы женщины ваши, такие пригожие и статные, – и он ласково улыбнулся неожиданно зардевшейся от смущения Туре, – много крепких духом, здоровых телом, отважных душою и чистых сердцем героев нарожали. Себе в почет, а врагам на погибель, подобных тем двадцати отважным во главе с воем славным – Тургильсом Мрачным, сыном Борда и Туры, которые здесь сидят. Пью за то, чтоб мирный труд ваш лютыми ворогами отныне и присно и во веки веков не прерывался, а коли выйдет так, что придут они все же на землю нашу многострадальную, пусть плечом к плечу встретит их великая рать двух народов-побратимов, которые умеют не только славно трудиться, но и надежно защищать нажитое добро.

«Эге, да тут, пожалуй, не один Викинг отпрыском Браги считаться может», – подумал Эйнар, но провести себя он не дал, точнее, попытался не дать и сразу после осушенного досуха кубка спросил напрямик:

– Сколько же гривен ты нам за службу ратную положишь, княже?

Тот в ответ лишь развел руками и весело рассмеялся:

– Да ты меня, видать, не расслышал, славный Эйнар, сын Гуннара. Я ж тебе не службу предлагаю. Я всех вас жить здесь зову и не стану скрывать, коли грозовой час придет, повоевать тоже придется, да только не за меня, а себя самих защищая. Разве за это гривны платят? К тому же и нет их у меня в таком количестве. Что скажешь, ярл?