Шрифт:
В это мгновение он заметил волка. Он различал одну только голову и два горящих глаза, отражавших желтый огонь костра. Выглядели они точь-в-точь как глаза волка, выбитого на стене в той пещере на южном склоне горы, куда привел их в свое время Два Дыма.
Теперь когда он раздумывал обо всех этих вещах, путь Спирали казался ему совершенно ясным. Сколько ночей пролежал он с открытыми глазами, раздумывая о том, кем ему пришлось стать и куда такой путь приведет его. Он чувствовал себя обманутым и беспомощным; но чем заканчивались всякий раз попытки сопротивления? Он почти с тоской вспоминал, какой возбужденный интерес вызвали у него попытки Терпкой Вишни рассказать матери о Силе Духа… а с тех самых пор он был лишь легким перышком, которое ветры Духа несли куда хотели. Он плясал, повинуясь их порывам и затишьям, а вокруг него родные и друзья летали — вольные птицы! — куда только вздумается…
И в этом скрывалась ирония судьбы. Он подумал о Голодном Быке — вот человек, который всю жизнь старался держаться подальше от Силы Духа, который ото рвался от своего племени и не слишком-то охотно согласился стать вождем этого странного селения беглецов. Голодный Бык, лишившийся какой бы то ни было твердой опоры в этой жизни, обладал тем не менее свободой — он мог лететь, куда хочет, вовсе не думая о свободе выбора…
И никого не заботило, что Маленький Танцор, чью Силу люди уже начали уважать и побаиваться, бы обречен оставаться пленником Ветра Духа, который живет в ожидании следующего бурного порыва Силы, что понесет его неведомо куда…
«Но ведь все может измениться. Зрящий Видения Волка обеспокоен свободой воли. Может быть, кто-нибудь убьет Тяжкого Бобра. Может быть, какой-нибудь воин анит-а пронзит его дротиком, или на него нападет смертельная болезнь. Возможно, мне не придется жертвовать моим счастьем. Возможно, мне удастся этого избежать!» Надежда, будто раскаленный кремень, обжигающе остро пронзила его грудь. Он сильно сжал пальцы жены, заклиная от всего сердца, чтобы в сети судьбы прорвалась ячейка и позволила ему выскользнуть!
— Эй-эй, — она потянула его за руку, — ты мне так все пальцы переломаешь! Ты так жмешь, что у меня из руки вот-вот кровь брызнет!
— Прости меня… я просто… — Он выпустил ее руку.
Она принялась потирать пальцы, внимательно всматриваясь в его лицо.
— Снова заблудился в мечтаниях?
Он кивнул, охваченный привычным желанием. Как можно расстаться с таким блаженством? Как можно отвернуться и уйти от такой женщины, от своих детей? Одна мысль об этом разрывала его сердце.
Но тут крик Голодного Быка отвлек его внимание:
— Объявляю эту еду готовой!
Вождь взглянул на ночное небо, подняв руки над головой:
— Внемлите мне, духи! Мы просим вас беспрепятственно вознести Мать-Олениху в надежное убежище Звездной Паутины. Перенесите туда и ее неродившегося олененка и поместите его в почетном месте. Они даруют нам свою жизнь. Так и мы однажды прекратим нашу жизнь в теперешнем физическом обличье и вернемся в Землю-Мать. И нами будут питаться черви и братья-койоты. Наша плоть вскормит травы, которыми питаются олени. Мы — Спираль жизни. То, что мы поглощаем, мы однажды вернем. Может быть, в этот день олениха и ее олененок будут молить, чтобы мы благополучно достигли Звездной Паутины.
Маленький Танцор тоже принял участие в заклинаниях: он Спел олениху и ее детеныша к звездам, поблагодарил растения за их щедрость и доброту, восхитился гармонией Спирали жизни.
«Поэтому-то ты и отвернешься от тех, кого любишь. Потому что ты осознаешь свое место в мироздании и лежащую на тебе ответственность. Ты — рычаг, который вновь вернет Спирали правильное положение».
— Но неужели больше это некому сделать? — спросил он сам себя едва слышно.
Глава 21
Вкус теплой крови во рту придал Танагер сил. Ведь кровь — это жизнь, текущая по жилам… Ее собственная кровь и жизнь питали ее… Круг в Круге.
Она снова с силой укусила губу, и боль заглушила вопль, готовый вырваться из горла. Она была готова на все — лишь бы не закричать, не признать реальность того, что с ней делалось. Каждый раз, как она надкусывала губу изнутри, из ее израненной плоти вытекало еще немного крови, и это придавало ей сил, поддерживало в ней жизнь…
Глаза она закрыла уже давно — чтобы хоть не видеть то, чего она не могла не ощущать. В ее положении это оставалось единственной защитой — закрыть глаза. Но заставить уши не слышать было невозможно. Ее тело продолжало воспринимать ощущения — и боль, тупую, невыносимую… Проникновение мужчин в ее тело и их движения уже не причиняли жгучего страдания. Выделения смягчили муку — теперь она чувствовала только непрерывное жжение. А вот места их укусов болели по-прежнему или даже сильнее: прикосновение их просоленной потом кожи только бередило раны.