Катя смущалась словом «сперма», и это ей очень шло.

Я специально вырядилась как людоедка с Соломоновых островов — вульгарно и ярко, перемазюкалась помадой и переборщила с румянами. Жрала бесцеремонно, как солдат в увольнении, облизывая жирные пальцы, рассказывала идиотские анекдоты и сама же над ними бессмысленно ржала. Попозже сделала вид, что перебрала, извинилась и отправилась спать.

Пару раз во время трапезы Рагозина поглядывала на Лорика, будто молча извиняясь за меня, и он отвечал ей чуть ироничным и всепонимающим взором. Ну торгашка, что с нее возьмешь?

Пробираясь через часик в сортир из свой спальни, я украдкой заглянула в дверь Никанорыча. Катерина Рагозина и Велор Ванюшин сидели рядышком на диване, разглядывая босховский альбом с уродами, Лор увлеченно объяснял ей, что вся эта мазня означает, а она смотрела на него с интересом, изображая, что просто потрясена тем, что встретилась с таким тонким и умным человеком. А впрочем, может, и впрямь была потрясена? Но — так или иначе, а лед тронулся! Ура!

Я все думала, что спячку переживает Катерина, но выяснилось, что в нудном и малосимпатичном зимнем небытии пребывала именно я.

Где-то в небесах громыхнула весна, осатаневшее ослепительное солнце кружило голову, земля на пролысинах уже начинала парить, и деревья в Петровском парке напряглись под напором проснувшихся и рванувших из корней буйных соков.

И именно в это время меня достало по-настоящему. Во всяком случае, я поняла, отчего на крышах, с которых рушились сосульки, запели кошки и начали драться коты.

Возможно, я произошла не от обезьяны, как все нормальные люди, а от первобытной кошки. Но я тоже не находила себе места. Я снова должна была видеть Трофимова. Хотя бы и издали. Но каждый день.

Никита мне снился. И не просто снился. Он выделывал со мной в снах такое, что я пугала Гришку и Катьку своими хрипами и стонами. А потом брела в ванную, становилась под ледяной душ и орала уже от злобы и ненависти к Трофимову.

Конечно, это было безумие — то, что я выкидывала.

Каждое утро я отправлялась вместе с Гришкой в Теплый Стан, как на службу. Ставила «гансика» в укромном месте, заходила во двор шестнадцатиэтажки, вставала так, чтобы меня не заметили, и дожидалась Никиту. Выйдя из подъезда, он разогревал «Газель» и отправлялся на весь день ковать рубли. Иногда я колесила за ним по Москве и даже выезжала за пределы Окружной, а он даже не догадывался, что я его пасу.

Занятие мое было абсолютно бессмысленное, потому что я никогда и ни за что не сумела бы себя заставить переступить через стыдную грань и первой подойти к нему. Но меня, как выразился в новогоднюю ночь Трофимов-зять, тоже заклинило.

Когда-то я смеялась, когда слышала от девчонок: «Я без него жить не могу», считала это просто дурью, но теперь поняла, что это за чувство. Оно обрушилось на меня необъяснимо и тяжело, и я ждала, когда мне станет хоть немного легче. Но мука эта все не кончалась.

Я совершенно точно знала, что Трофимов никогда больше не приблизится к прежней Юле, но я с ужасом думала, что за то время, пока я его оставила без присмотра, он мог найти себе совершенно новую Юлю, которую я уже мысленно закатывала навеки в горячий асфальт, сидя за рычагами мощного дорожного катка. Но вообще-то мне было бы легче, если бы он, как обыкновенный козлик, пробовал бы склеить какую-нибудь телочку. Мне хотелось, чтобы он оказался непременно хуже, чем был на самом деле. Обыкновеннее. Примитивнее. И тупее. И меня даже радовало, когда я видела, как он вечерами на скамье возле своего подъезда давит с какими-то дебильными молодыми мужиками нормальную поллитровку, занюхивая рукавом.

В лавке днем я бывала редко, перевалив все заботы на Клавдию и Катьку. Это грозило неприятностями, мы плотно входили в убытки, с трудом сводили концы с концами, и некоторые мои прежние поставщики стали подозревать, что я на чем-то крупно прогорела. И даже вновь возникший дедушка Хаким мгновенно просек, что я потеряла прежнее озорство и кураж, и перебросил свой товарец на какие-то другие точки.

Рагозина помалкивала, Клавдия Ивановна крыла меня беспощадно. Я видела, что она уже полностью вошла в старую колею, снова темнит и потаскивает, но мне было все безразлично.

Вот клюкать я стала гораздо чаще, чем раньше. В основном в Катькино отсутствие, потому что при ней я еще сдерживалась. Я, конечно, понимала, что это становится слишком привычно и опасно, но так хотя бы на недолгое время мне становилось легче и можно было ни о чем не думать.

В конце концов, совсем отчаявшись, я пробилась на прием к знакомому экстрасенсу. Он быстренько проглядел цвета и прозрачность моей ауры и, сокрушенно почмокав губами, заявил, что я растеряла жизнеутверждающие солнечные оттенки и незыблемость психококона и что у меня ряд пробоин и дыр в астральной защите. Я рассказала ему о Трофимове, и он с ходу предложил радикальное средство: за два-три сеанса по старой дружбе он ставит мне сверхмощную блокаду.