Безжалостный свет многочисленных свечей освещал это бледное лицо. Видел ли ее когда-нибудь Наполеон не накрашенной?

— Я начала укладывать свои вещи, — сказала Жозефина.

— Прежде всего Вашему величеству следует уснуть, — сказала я властно и попросила Гортенс: — Погасите все свечи, мадам.

Гортенс послушалась. Она скользила как тень от одного светильника к другому. Комната погрузилась во мрак. Остался только ночник. Слезы иссякли, но все тело императрицы сотрясалось от рыданий. Это было хуже, чем слезы.

— Теперь Вашему величеству нужно уснуть. — Я хотела встать с ее кровати. Но она крепче вцепилась в мои пальцы.

— Останьтесь возле меня, Дезире, — сказала она дрожащими губами. — Вы лучше всех знаете, как он меня любит. Как никого другого, правда? Только меня… Только меня!..

Неужели ради этих признаний она позвала меня среди ночи? Потому что я лучше всех… О, если бы я могла ей помочь!

— Да, только вас, мадам. Он забыл всех других, как только познакомился с вами. Меня, например. Помните?

По ее губам скользнула улыбка.

— Вы бросили в меня бокал шампанского. Пятна так и не удалось вывести. Это было платье из прозрачного муслина, белое, с розоватым отливом… Я сделала вас очень несчастной, маленькая Дезире! Простите меня! Я не хотела этого!

Я гладила ее руку и позволяла ей говорить о прошлом. Сколько лет ей было тогда? Почти столько же, сколько мне сейчас.

— Мама, тебе будет очень хорошо в Мальмезоне. Не ты ли говорила, что это самый любимый твой дом? — сказала Гортенс.

Жозефина вздрогнула. Кто прервал нить ее воспоминаний? А, да, ее дочь!

— Гортенс останется в Тюильри, — сказала Жозефина. — Она надеется, что Бонапарт сделает одного из ее сыновей наследником престола. Я не хотела соглашаться на этот брак с его братом. Эта девочка так мало видела радости в жизни, между мужем, которого ненавидит, и отчимом…

«Которого любит!» — хотела сказать Жозефина. Эти слова не были произнесены.

С хриплым возгласом Гортенс кинулась к кровати. Я оттолкнула ее. Хотела ли она ударить мать? Гортенс зарыдала с какой-то безнадежностью.

«Так продолжаться не может», — подумала я и прикрикнула на нее: — Гортенс, немедленно возьмите себя в руки!

По правде говоря, я не имела права приказывать королеве Голландии, но Гортенс моментально послушалась.

— Вашей маме необходимо отдохнуть и вам тоже. Когда Ее величество поедет в Мальмезон?

— Бонапарт желает, чтоб я уехала завтра утром, — прошептала Жозефина. — Он пришлет рабочих, чтобы мои апартаменты… — конец фразы потерялся в потоке слез.

Я повернулась к Гортенс.

— Неужели доктор Корвизар не дал успокоительных капель?

— О, конечно! Но мама не хочет ничего принимать. Мама боится, что ее хотят отравить.

Я посмотрела на Жозефину. Она вновь лежала на спине, и слезы струились по ее морщинистому лицу.

— Он же всегда знал, что я не могу больше иметь детей, — бормотала она. — Я ему сказала. Потому что однажды я была в положении, а Баррас… — Она вскочила и почти крикнула:— Этот неумелый врач, которого Баррас мне привел, меня искалечил, искалечил, искалечил!..

— Гортенс, попросите горничную поскорее принести чашку отвара ромашки [18] , и погорячее. А потом идите отдыхать. Я останусь здесь, пока Ее величество не заснет. Где снотворное?

Гортенс нашла капли среди бесчисленных горшочков с кремами и помадами.

— Спасибо. Спокойной ночи, мадам! — Гортенс ушла. Я сняла с Жозефины белое платье, туфли и накрыла ее одеялом. Горничная принесла отвар. Я взяла чашку и отослала горничную. Потом я накапала в отвар шесть капель снотворного, обычную дозу, которую прописывал Корвизар.

Жозефина покорно выпила поданное мной питье.

— У этого отвара такой же вкус, как у всей моей жизни, — она с усмешкой. — Очень сладкое, а остается вкус горечи.

В этот момент она напомнила мне Жозефину, какой я ее всегда знала.

Потом она откинулась на подушки.

— Вы же были на церемонии сегодня утром? — сказала она тихо.

— Нет. Я думала, что так лучше для вас.

— Да. Я предпочитала так. — Она закрыла глаза. Дыхание ее стало ровнее. — Вы и Люсьен, единственные из семьи Бонапартов, которые не были на церемонии, — пробормотала она.