Некромантия – это вальс на древних надгробиях и сладкий младенческий сон, каким спит каждый покойник в свежевырытой могиле. Это скорбь, которой меня так долго учила Ворожея, и лакомые подношения для забытых богов. К ним Диего взывал еще до встречи с ковеном Микаэлла и продолжил после его смерти, так и не уверовав в мексиканскую Святую Смерть. Конечно, та и впрямь выглядела слишком безобидно на фоне Осириса, чей питомец Аммат пожирал человеческие сердца. Недаром некромантию уважали в той же мере, что и боялись, – со стороны она казалась гораздо темнее, чем всякий Шепот и даже Sibstitisyon. Но, вопреки заблуждениям, на самом деле некромантия была магией жизни, а не смерти – разве можно назвать злом колдовство, что возвращает отнятое?

Невидимая граница соединила клинки, накрыв весь холм и берег еще одним дымным полотном, из которого восстали стонущие тени. Но в отличие от фантомов Ферн дым этот пах сахарной клюквой и подсвечивался лунным светом. То были настоящие духи: ведьмы, колдуны, атташе и даже звери, когда-то павшие вблизи земель Шамплейн. Бурый медведь, лисье семейство и стая волков образовали единую стаю. Всех их, выстроившихся в один ряд, объединяло одно.

– Ба, Ка, Хат, Сах, Рен, Шуит и Ах! Вместе вы Сехем, к которым я взвываю, – прошептал Диего, не разъединяя рук. – Все, кто хочет защитить свой дом, вас я к битве приглашаю!

В мешанине из полупрозрачных тел, налетевших друг на друга, мне померещились медные волосы и обнаженный навахон, рубящий фантомов Ферн направо и налево. Рядом пронесся мужской силуэт – широкоплечий, с густой бородой и добрыми светлыми глазами, – и я вздрогнула от невольного воспоминания о том, как Валентин Эбигнейл учил нас с Джулианом печь яблочный крамбл. Взгляд выхватил из толпы и детские фигуры, прикрывающие Монтага, пытающегося добраться до Ферн, а затем и женщину в платье землистых оттенков с жемчужным гребнем в волосах. Я отвернулась раньше, чем успела бы поверить, что это действительно моя семья, и сосредоточилась.

– Я же говорила, – сказала я Ферн, когда она, сбитая с ног скорпионьим хвостом и лишившаяся половины своей призрачной армии, тоже начала кряхтеть от усталости. – Необязательно быть Верховной, чтобы победить тебя.

Диего, отступив на несколько шагов назад, опустился коленями на траву, пребывая в трансе. Его губы беззвучно шевелились, а бирюзовые волосы открыли свой первозданный вороной цвет – вся его магия ушла в землю, чтобы удерживать на ней души умерших. Тогда пришел черед Тюльпаны.

Размотав моток соломенной пряжи, она начала свой ритуал и вдруг запела – тихо, но весело и задорно, будто мы уже праздновали нашу победу в кабаке. Подхватив ее ритм, я вторила голосам, раздавшимся отовсюду сразу:

– Ведьма-ведьма, пой со мной! Сегодня ты идешь домой. Еще узел к узелку – туго затяни пеньку. Смотри, какое ожерелье – дар от висельного древа!

Вот чего Тюльпана ждала все это время – хора появившихся ведьм, незаметно поместивших Ферн в круг ритуала. Одной литой тенью ковен Шепота выступил из темнолесья нам на помощь, как и было обещано Авророй – в час великой нужды. Ее саму нигде не было видно, но мысленно я пересчитала целых тридцать ведьм, нескольких из которых помнила еще со дня Остары. В длинных кашемировых плащах, тисненных фиолетовой нитью, с заплетенными косами и поголовно с мотками пряжи в руках. Наматывая ее на пальцы и передавая нити друг другу, они завели хоровод вокруг Ферн, заточив ее в центре колдовской паутины. Тюльпана вела их, а они эхом отражали каждое ее слово, каждое движение. Шепот вовлек в импровизированный шабаш и меня: я вклинилась между двумя ведьмами, присоединяясь.

– Ноги-руки свяжут, как у куколки из пряжи. Дерево скрипит – голова на нем твоя висит. Последний вздох – и ты безвредна. Петля, узелок и петля…

Заклятие было незнакомым мне, уж точно не вписанным в главу Авроры Эдлер. Это оно двигало моими губами, а не я. Слова – бархатистый вельвет, тянущиеся, как жвачка, и звучащее нараспев, точно молитва. Интуитивно я понимала его природу – неминуемый рок, как наказание за свершенное преступление. Как та самая паутина из пряжи, которую мы плели, это заклятие плелось из желания обесточить. Не присвоение чужого, а лишение.

Это было не что иное, как магическая лоботомия.

– Замолчите! – взревела Ферн, когда первая нить обошла руки всех ведьм, включая меня, и вернулась к той, что расплела ее. Первый круг замкнулся, отрезая часть магии Ферн. – Ты выбрала не ту сторону, Тюльпана!

Не слыша ничего вокруг, кроме собственного пения, та продолжила внимательно плести узлы. Повторяя за ней, я тоже завязала следующую нить. Еще часть магии Ферн оказалась парализована, связанная паутиной, и покинула ее. Согнувшись от болезненного бессилия, она припечатала ладонь к земле, заставляя несколько ведьм Шепота провалиться в образовавшиеся трещины. Но нить, перехваченная другими, не разорвалась. Тогда Ферн выкорчевала из леса несколько кленов: подхваченные неистовым ветром, те буквально обрушились на наш круг, пытаясь задавить. Я вовремя отскочила, охнув, когда ветви деревьев проткнули нескольких ведьм насквозь.

Это был слишком долгий ритуал: сколько бы мы ни пели, у Ферн оставалось слишком много магии. Она успеет положить весь ковен Шепота к тому моменту, как мы закончим.

Прекрасно понимая это, Ферн ухмыльнулась, глядя мне в глаза, и возвела руки над головой. Ей почти удалось перекричать нашу песнь:

– Под взорами небес, зловонье изливая, она раскинулась чудовищным цветком…

Я узнала это стихотворение – Шарль Бодлер, так изящно переделанный в известную на весь колдовской мир губительную порчу, что ломает ребра, пока не доберется до сердца и не раздавит его. Я уже чувствовала, как ноют бока, будто в них впиваются щипцами. Ведьмы, стоящие к Ферн ближе всех, начали ронять нити, хватаясь за грудные клетки. Спустя минуту я схватилась тоже, падая на колени. Дышать стало невыносимо.