Я судорожно вздохнула и присмотрелась к девочке, стоящей на коленях перед постелью. Худая и маленькая, в старой ночной рубашке и белых носочках, она усердно молилась. На вид ей было лет тринадцать, но, заметив учебники по тригонометрии старшей школы, я с удивлением поняла, что ей как минимум пятнадцать. Короткая стрижка делала ее похожей на мальчишку, а прямая пшеничная челка падала на глаза, прикрывая узкий лоб. В комнате не было ни украшений, ни ярких цветов: лишь самая примитивная мебель. То же самое можно было сказать и об одежде: черно-белые рубашки со строгими юбками выглядывали из открытого шкафа. Я крутила головой, пытаясь понять, где нахожусь. Потрепанная кровать, прогнувшаяся почти до пола, серые занавески и такие же серые стены. Лишь раскрытая Библия лежала на столе рядом с брошюрой «Церковь Святых последних дней».

Девочка замолчала и, взглянув на крест, висящий над постелью, шепнула «Аминь» и забралась под одеяло.

Набравшись смелости, я подкралась поближе, надеясь рассмотреть причудливую россыпь веснушек на ее лице и каре-зеленые глаза. Но вдруг девочка уставилась на меня:

– Ты привидение?

Я оглянулась на дверь, ожидая увидеть там кого-то еще, но нет – девочка действительно обращалась ко мне.

– Ты меня видишь? – растерялась я, опустив взгляд на свое тело, которое на самом деле находилось далеко в Вермонте.

– Вижу, – ответила она, натянув одеяло до подбородка. – Кто ты? Мама говорит, все это происки Дьявола, но… ты на Дьявола не похожа.

– Да, потому что я не Дьявол. Я как ты. Зови меня Одри и…

– Морган, с кем ты там разговариваешь?!

Истеричный женский визг из соседней комнаты даже меня заставил вздрогнуть. Морган засуетилась, выпрыгнув из постели и отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи. Она крепко зажмурилась и снова начала читать молитву, будто это могло спасти ее – не то от меня, не то от матери, которая уже начала барабанить в дверь.

– Ни с кем, матушка! Я просто молюсь перед сном!

Девочка бросила на меня робкий взгляд, и в нем была скорее мольба, чем ужас перед неизведанным. Я потянулась к ней, пытаясь задержаться в этом странном доме еще хоть на мгновение, но в следующую секунду меня втолкнуло обратно в родное тело.

Я распахнула глаза и отскочила от Тюльпаны.

– Ну что? – спросила та. – Увидела, кого нам искать?

– Это ребенок. Но не только я ее видела. – Губы пересохли, и я схватила со стола графин с минеральной водой, жадно осушая его: после астральных проекций в горле саднило нещадно. – Она меня тоже.

– Что? Это невозможно…

– Для нее нет ничего невозможного.

Мы обе обернулись на гримов, скалящихся так злорадно, что сомнений не оставалось.

– Вы знаете куда больше, чем говорите, – поняла я, и судя по тому, как навострились их уши, это было правдой. Они были слишком злы на меня за многомесячное заточение, чтобы так просто захотеть помогать.

– Ты видела особенную ведьму, – лукаво улыбнулся Эго, виляя хвостом. – И, можешь поверить, она тебе пригодится.

– Если, конечно, тебя не опередят, – подхватил Блуд.

– Тебе нужно найти ее первой. Ведь песнь Эхоудин слышат все Верховные… – напомнил Спор.

– Поспеши, иначе будешь кусать локти до конца своих дней. Эх, если бы она родилась раньше, чем мы выбрали тебя! – фыркнул Эго, и я уже собиралась швырнуть в него печеной грушей, которую схватила с блюда, как он исчез, растаяв дымкой.

Мы с Тюльпаной остались вдвоем: я – погруженная в себя и озадаченная, она – как всегда, равнодушная, грызущая слоеную булочку.

– Сильная ведьма, – поддакнула Тюльпана, немного поразмыслив, и слизнула с пальцев повидло. – Раз она каким-то чудом видела тебя, игра однозначно стоит свеч. Чем раньше ты заберешь ее в ковен, тем лучше.

– Чем раньше мы ее заберем, – поправила я Тюльпану, и та закряхтела, подавившись булочкой. – Та ведьма, похоже, очень верит в Бога. А что твердила церковь людям на протяжении веков? Колдовство – дар Сатаны. Ее будет непросто убедить.

– Мы и не будем убеждать, – парировала Тюльпана, на удивление быстро смирившись с тем, что я решила взять ее с собой в путешествие. – Мы ее освободим. Девочка страдает, а ты можешь ее спасти. Но сначала…

Тюльпана отряхнула руки и взяла из вазы несколько маргариток. Те были такими тоненькими, что никто не обратил на них внимания.

Тюльпана покрутила маргаритки в пальцах и, поморщившись от их приторного запаха, подошла к камину.

– Седьмой – пришла светлая пора. К пыли пыль, весна за зимою, – произнесла она и бросила их в камин. – Я расстаюсь с тобою, мама, и с тем убеждением, что ты внушала мне с пеленок: я не просто достойна тебя. Я тебя превзойду.

Едва Тюльпана убрала от огня руку, как тот всколыхнулся до самой крыши. Она заслонилась от него рукой, но не отшатнулась, глядя сквозь просветы в пальцах, как пламя меняет цвет с желтого на зеленый, будто вместо цветов она кинула в него хлорофилл.