Пакет вскрыли. Фельдъегерь с ужасом следил за каждым движением переодетых русских разведчиков. Он знал, что ждет его, если фон Штауберга осведомят о происшедшем. Знали это и русские. Передав вскрытый пакет штатскому, двое отошли в сторону, о чем-то вполголоса разговаривая.

— До чего додумались! — воскликнул штатский, шелестя страницами приказа. Голос его был полон негодования.

— Потом. Давай документы, — высокий взял бумаги, аккуратно вложил их в конверт, заклеил его и восстановил шнуровку.

— Как две капли.

Фельдъегерь был обескуражен, когда русский в форме гауптштурмфюрера возвратил засургученный пакет.

— Вручи, — сказал он. — О встрече говорить не рекомендую. Понимаешь сам, что это больше тебе грозит, чем нам. За разглашение секретов германской разведки вешают, не подыскивая даже подходящей породы деревьев. Не опоздай.

Часто озираясь, фельдъегерь вывел мотоцикл на дорогу.

Связь, связь, связь! Прошло уже полтора месяца, а о Полянском ни слуху ни духу. Напрасно Соколов с надеждой всматривался в лица прохожих, с волнением следил, как открываются зеркальные двери кафе. Входили люди, много людей, но все не те. Иной раз майору казалось, что вот сейчас он увидит лицо с глубокой поперечной складкой на крупном лбу, темные, озабоченно сдвинутые брови, и голубые, как горная дымка, глаза. Полянский был теперь для майора самым желанным и дорогим.

Через кого же передать в Центр, что на днях в советский тыл заброшена большая группа диверсантов из школы Крафта. Много труда затратил Соколов, чтобы узнать их пароли, их явки. Через кого сообщить, что агент из дивизии генерала Бурова связан с рижским отделением абвера? Через кого известить Силина, что в диверсионной школе со Штаубергом встречался матерый шпион, известный нашим чекистам под кличкой Самум? Он следовал в Тайгоград.

Без постоянной регулярной связи разведчик слеп, нем и глух.

С первых дней пребывания в диверсионной школе Соколов думал только о связи. Он старался убедить себя в том, что Николай выполнит поручение так, как надо, но… за этим “но” скрывалось слишком многое: и побег из концлагеря, и обязательная погоня, и блуждание по вражеским тылам, и случайные встречи с гитлеровцами, карателями, полицаями…

Соколов знал точный срок массового побега военнопленных из лагеря, знал, что подготовка проведена превосходно, и не сомневался в успехе. Приблизительно рассчитал он и время появления Полянского, либо кого-нибудь другого в Риге. Но все сроки давным-давно прошли, а желанного человека не было… По всей вероятности, Полянский не преодолел какое-то из этих зловещих “но”, и ему, Соколову, придется самостоятельно налаживать связь.

Майор слушал рассеянно болтовню Левченко, который, навалясь грудью на залитый томатным соусом столик, гнусавил:

— Сарычев, друг! Уважаю тебя. Уважаю за хладнокровие, понял? Ведь нас Крафт специально туда забросил, специ-ально-о-о… Он сволочь, Сарычев… Давай учиним закатец по всем кабаре и питейным заведениям. Учиним? Покажем, на что способна широкая душа. Мне здесь осточертело глядеть на пьяные хари. Они ведь пьяные, Сарычев? Пьяные? Вот. А мы — трезвые. Я сегодня в доску трезвый. Ха!

— Перестань! — прервал его Соколов.

— Все дозволено гражданину Великой Германии. “В саду-у ягодка ма-а-линка-а…” А хочешь, я сейчас зеркало разобью? — Левченко ткнул пальцем в двухметровое венецианского стекла трюмо. В зеркале отражалась его красная потная физиономия с посоловевшими глазами и спутанными редкими волосами. — Хочешь? Ох, и весело будет и шумно! Сарычев, где дамы? Где прекрасные незнакомки?! “И каждый вечер, в час назначенный (иль это только снится мне?) девичий стан, шелками схваченный…” В одном кабачке я такой стан заприметил… Не встречал, друг, второго подобного! Пойду-ка. Пьем отходную?

В кафе становилось все многолюднее. Соколов был рад избавиться от захмелевшего, вконец распоясавшегося Левченко и наполнил вином бокалы.

— Отходную? — сказал он.

— Это по-нашему. Люблю! — Левченко опрокинул в рот водку, потянул острым носом и пальцами выловил из тарелки с остывшим, подернувшимся пленкой жира борщом, кусок мяса. — Ты, Сарычев, не тоскуй без меня. Жди! Ба-а-а! Кого я вижу? “И каждый вечер, в час назначенный…” Мария пожаловала! Ну, скучать тебе не придется. Адью!

Холодно раскланявшись с Левченко, Мария улыбнулась Соколову. Глаза их встретились. За короткие две—три секунды майор успел прочесть в них и настороженность, и радость, и смущение.

— Вы давно здесь, Николай Петрович?

— Порядочно.

— Заметно по вашему другу. Кстати, куда он ушел?

— Отправился на свидание.

— Наконец-то поговорим! — это Мария произнесла с такой непосредственностью, что Соколову стало приятно: “Она тоже чувствует и видит в Левченко подлеца”.

— Чем же вам насолил мой приятель?