—На красивые тряпки зарабатываешь?

Ира не поверила собственным ушам! Обернулась и в упор посмотрела на Таню. Мишина смущенно фыркнула и с повышенным интересом стала рассматривать висевший на стене портрет Льва Николаевича Толстого.

Ира мгновенно поняла: Таня ее выдала. Наверняка все выложила Сергею про алое платье. Еще и посмеялись вдвоем над ней.

Ирина побледнела: хорошо же Стрепетов теперь о ней думает. Мол, пустая девчонка, в школе едва на четверки вытягивает, в голове одни мальчишки и тряпки. А если Танька припомнила последний разговор, тот, на улице…

Да нет, не могла она!

Сумка с учебниками внезапно стала тяжелой, пальцы рук заледенели. Ира жалко пролепетала:

—А что, нельзя?

Света Зимина неуверенно хихикнула. Васька Куцых показал Ире большой палец, он одобрял. Светлана Степановна покачала головой, но сказать ничего не успела. Виктор Гончаров взял со стола свой рюкзак и лениво протянул:

—Я тоже, между прочим, не привык у матери деньги клянчить. Всю зиму дворником подрабатывал, тротуары от снега чистил. Кто из вас имеет что-то против?

Ответа Ира не услышала. Бежала по гулким школьным коридорам и изумленно думала: «Он что, за меня заступился? Или так… из цеховой солидарности?»

Ира невольно рассмеялась. Вдруг пришло в голову, что три недели назад она и слов-то таких не знала. А тут прямо как Мишина сказанула — «из цеховой солидарности».

Это из-за Аленки. Столько книг за неполный месяц пришлось просмотреть! Ира и в словари лазила, и в энциклопедию заглядывала. У папы кое-что иногда спрашивала. И у Тани Мишиной.

Что ей оставалось делать?

Аленка, она любопытная. Постоянно суется в материнскую библиотеку и пытается читать все подряд. Даже специализированную литературу! По экономике, например. А потом задает вопросы.

Ну не может Ира постоянно говорить малышке — «не знаю»!

ГЛАВА 10

АЛЕНКА БОЛЕЕТ

Сегодня Аленка не рисовала. Она лежала в постели и напряженно размышляла. А встревоженной Ире сказала, что думает о Боге. И не обманула.

Аленка искренне пыталась понять — есть Бог или нет. Мама почему-то на этот вопрос не смогла ответить. Промолчала, будто Аленка и не спрашивала. Аленка утром трижды пленку прослушала — ничего.

Мама о лете говорила. О море, о дельфинах, что в последние годы близко-близко к берегу подплывают, а вот о Боге… Ни слова! Может, мама сама точно не знает?

Аленке почему-то хотелось, чтобы Бог был. Ведь кто-то должен любить людей? Каждого человека? Большого и маленького? Хорошего и не очень?

Аленку, например, мама любит. Маму — бабушка. А вот сосед дядя Петя один живет. И пьет сильно. Его все-все ругают. Кто его сможет любить? Такого смешного, вечно пьяного, плохо пахнущего? Если только Бог.

Антонина Романовна говорила — для него все мы дети. Плохие ли, хорошие — все едино. Детей в любом случае любят. И прощают. Даже самых хулиганистых и противных.

Аленка грустно вздохнула: Антонина Романовна все-все знала, она ведь старенькая.

И Аленка попросила Бога, чтобы он был. Всегда!

Потом девочка перевела взгляд на свою акварель, и в ее глазах засветилась надежда.

Там папа! Аленка и отсюда видела его: высокий, красивый, кудрявый и улыбается. Жаль, папино лицо никак не удавалось рассмотреть. Даже в снах. Вечно оно как в тумане, приглядываешься, приглядываешься, а все расплывается.

Поэтому и на рисунке свет падает со спины. Чтоб все по правде было. Никак нельзя в таком важном ошибиться. Вдруг папа завтра…

На картинке все-все, как мама рассказывала!

Аленка почти уверена — волшебные краски существуют. Может, ее акварели как раз ими написаны.

Почему нет? Если очень-очень сильно захотеть… Если верить по-настоящему…

Аленка крепко зажмурилась и пообещала стать хорошей-хорошей. Только пусть краски и в самом деле окажутся волшебными!

Аленка потянула руку за диктофоном. Покосилась на Иру, сидевшую над уроками, и зашептала в микрофон:

—Мам, помнишь сказку про волшебные мелки? Ты мне зимой читала. Перед Новым годом. Мам, я точно знаю, есть и краски такие же. Волшебные! И если нарисовать ими папу… Если очень хорошо нарисовать ими папу… Ведь у каждой маленькой девочки должен быть папа, а, мам?»