– В каком смысле? – спросил полковник.

– В смысле – последняя станция на этой ветке.

– Может, путь разбомблен?

– Непохоже, – сказал машинист. – Выглядит так, как будто его там и не было никогда. Насыпь кончается, а дальше – чистое поле.

Заскрипели тормоза, поезд остановился. Полковник вернулся к сейфу, открыл его и начал рыться в картах. Нужного листа не было, а потом ему показалось, что не хватает еще нескольких. Он позвонил командиру разведчиков:

– Мережко! Карты брал?

– Никак нет, – ответил лейтенант строго по уставу, поняв по голосу, что полковник не в духе.

– Подойди на КП.

Мережко пришел, глянул на замок сейфа, покрутил ключом в замке.

– Вот царапины. Похоже, открывали какой-то подручной хреновиной. Замочек-то, прямо сказать, таксебешный.

– Так! – сказал полковник. – Кажется, я знаю, кто сюда лазил. Пошли!

Они двинулись по коридору к купе инспектора.

Остановились перед дверью. Полковник достал из кобуры пистолет, несколько секунд повертел в руках и, усмехнувшись, сунул обратно. Оружия у инспектора он не видел никогда.

Взявшись двумя руками за ручку, полковник рванул дверь вправо, и она с грохотом откатилась.

Внутри никого не было, по крайней мере, на первый взгляд. Полковник заглянул наверх, на багажные полки, потом посмотрел вниз и вдруг заметил, что нижняя полка слегка дрожит. Он рванул ее вверх, и они с лейтенантом увидели инспектора.

Инспектор, скрючившись, лежал под полкой в рундуке. Он судорожно рвал на части карту, засовывал обрывки в рот и торопливо, почти не разжевывая, глотал. Увидев полковника, он сунул в рот весь остаток листа, но полковник вырвал у него бумагу, а когда инспектор попытался снова ее схватить, наотмашь ударил его по руке.

От карты осталась едва ли треть, с измочаленным, обмусоленным краем. Судя по маркировке, это был как раз нужный лист.

– У, крыса! – зло сказал Мережко, схватил инспектора за воротник и рывком поднял из рундука. Тот снова попытался выхватить у полковника карту, но лейтенант швырнул его в угол купе и рявкнул:

– Сидеть!

Полковник быстро осмотрел купе, взял "дипломат" и сказал лейтенанту:

– На КП! Этого бери с собой, разберемся.

Когда они шли по коридору вагона, им навстречу попалась Нина.

– Что случилось? – спросила она, глянув на лицо мужа.

– Ничего, все в порядке, – ответил он, пытаясь сделать вид, что все и вправду в порядке. Лейтенант оказался более словоохотливым.

– Крысу поймали, – сообщил он.

Нина еще раз внимательно посмотрела на инспектора и направилась в купе, где у нее хранились книги и журналы – библиотечный фонд бронепоезда.

Придя на КП, полковник вызвал командиров батарей – капитанов Хасанова и Звягина. Сам же спросил инспектора:

– Ну, и что все это значит?!

– Ничего не скажу! – заявил инспектор, бегая глазами туда-сюда. – Везде измена! Учтите, если я не выйду на связь, Главнокомандующий примет самые решительные меры.

– Командир, разрешите, мы его разговорим по-нашему? – спросил Мережко.

– Погоди, – сказал полковник, пытаясь расправить на столе обрывок карты.

Пришли Звягин и Хасанов. В курс дела их ввел Мережко. Полковник не вмешивался, хотя это и было явным нарушением субординации. Брезгливо расправляя изжеванную бумагу, он пытался прочитать на ней название станции. И это ему удалось.

– Державный Тупик – надо же! Ветка здесь действительно кончается. Инспектор, так это исходная позиция или тупик?

Инспектор молчал, затравленно озираясь. Сейчас он действительно походил на загнанную в угол крысу.

– Инспектор, кто же вы на самом деле? – спросил полковник. "Крыса!" – вертелось на языке у Мережко, но он сдержался. Инспектор молчал, остальные смотрели на него, тоже молча.

– А вы до сих пор не поняли? – спросила у них за спиной Нина. Оказывается, никто не заметил, как она пришла. – Вот, смотрите.

Она положила на стол две газеты: одну почти тринадцатилетней давности, другую – полугодовой. Обе газеты были предвыборные, и с обеих смотрело одно и то же лицо – инспектора, главы государства, символа нации, морального лидера, бессменного Главнокомандующего и четырежды Гаранта Конституции (в настоящее время, ввиду войны, секретной).

Только в газете тринадцатилетней давности он еще не был признанным фаворитом предвыборной кампании, а был всего лишь одним из нескольких, и над его портретом еще не поработали ретушеры и фотошоперы. Из этих троих – двух портретов и третьего живьем – самым молодым выглядел нарисованный в газете, изданной полгода назад. Портрет в газете тринадцатилетней давности был лет на десять старше, а тот, что глядел на них из угла бегающими глазами, был еще старше – примерно вот на эти тринадцать лет.