– А мне никто ничего про вас не рассказывал. Мама не знала вас вообще, фотокарточек у нас не было, а когда я у папы спрашивала, он всегда сердился. Папка вообще-то редко сердился, поэтому я и перестала его об этом спрашивать. Они с мамой плохо жили, как-то раздельно, каждый жил сам по себе. Они даже не ругались никогда. Папа к Клавочке ходил, соседи все маме рассказывали, а ей все равно было.

– Да вишь, знали – то оне друг друга всяго два дня. Да и без любви он жанился. Я-то думал, дите и все такое, полюбят друг друга, а вот вишь, не сложилось. Девка у твово папки была. Перед поездкой на эскурсею, поругались оне. Видать он яе забыть не смог. А долг перед твоей мамой имел, табя ведь поднимать надо было, а мы яго так воспитали, не смог бы он яе одну с дитем бросить, вот и променял свою любов на свою глупось. Отдался минутной слабости, видно ссора с яго девушкой сурьезной была. Но вишь, все в жизни разумно, ты родилась, маленькая Маринка, как табя увидел – так и обомлел. Ты копия бабушки, токо глаза мово цвета получились, у твоей бабки они голубые были.

Маринка произнесла с горечью:

– Дедушка, выходит, я им помехой была, ошибкой их? Теперь я стала все понимать.

– Знашь, Маринка, хотел я все скрыть от табя, да правда, она все равно выплавет, да ишо и ударить можат больно, правда она завсегда лучше. Я думаю, что и Мишенька то жа ошибкой был, потому и помер так рано. Дети от чаво болеют? Когда родители их не жалают. Видно сынок мой очень Мишеньку не хотел, вот и ушел он от их. Вот к чаму ошибка приводит.

Маринка еле сдерживала слезы:

– Я дедушка никогда без любви не женюсь.

Дед заулыбался:

– Ну, девочки не женются, оне выходят замуж.

А в следующую секунду произнес уже очень серьезно:

– Твои родетяли очень много за табя отработали, Мишенька, брат твой помог табе очень, табе все легше жить будет. Со временем ты поймешь энто.

– Дед, а ты очень старый, ты не умрешь скоро?

– Знашь, я не умру, здоровай я, энто борода маня старит, как Мария умерла, опустился я, ухаживать за собой перестал. Ты ишо малянькая, табе все старше сорока стариками кажутся. А мене нет и шастидясяти. Но другие женшаны мене не антересны. Любов у нас была настояшая, и не хочу я никого – так я с ей счастлив был. Да и сейчас мене кажется, что она где-то рядом. Чую яе доброту и заботу, в хате все яе вещи на местах стоят, и я счастлив. А таперь вот табя и сына нашел, мы с Марией очень рады, таперь все будет хорошо.

– Деда, а я очень детдома боялась, я в садик ходила, так мне там плохо было, так ждала, что бы меня поскорее забрали, а ведь из детдома и не заберет никто, а про бабушку ты очень хорошо говоришь, как будто она жива.

– А так и есть, она жава, ну, чаво грустить – все уж позади.

– Дед, а ты как-то смешно разговариваешь, Аллочка говорит как мы, а ты по-деревенски.

– Я, Маринка, анститутов не кончал, всю жизть в деревне жил, а баба Алла, она очень грамотна, книжак прочла можат тышу, можат больше, на нас не похожа, она свою речь имеет.

Уже стемнело, а Аллочка все не выходила. И обед уже давно был готов. Дед с внучкой поели и пошли прогуляться. Ходили по улицам, чтобы хоть как-то убить время, ходили и молчали. Оба волновались, и говорить не хотелось. Москва стояла промозглая, сырая, как всегда в марте. Прохожие бежали по своим делам. Скоро женский праздник, поэтому магазины все были заполнены людьми – все торопились закупить подарки. Возле универмага, какая-то старушка продавала мимозу. Маринка всегда очень жалела стариков. Она очень боялась смерти, а им скоро умирать. Ее удивляло – как же они могут вообще жить на свете, если знают, что скоро умрут? После смерти брата и мамы мысли об этом просто терзали ее. Они ушли и все, а этот прекрасный мир остался, и весна пришла, и ничего не рухнуло с их уходом. А положили маму в могилу полную воды: в тот день, когда ее хоронили, шел проливной дождь. Эта картина теперь все время стояла перед ней – как же маме там холодно и теперь ее едят черви. Дед почувствовал ее мысли. Больно сжал ей руку и произнес:

– Ты не должна думать о плохом, смерти нет. Ну, выбрасывают люди свои тела, как старую изношенную одежу, а сами оне живы, оне рядом с нами и тожа счастливы, но только тода, когда счастливы мы. Не расстраивай маму, она видела так мало счастья. Пусь сейчас она порадуется за табя. Думай, что мама завсегда с тобой, просто ты яе не видишь, но ты скоро научишься с ей разговаривать.

– Деда, но она сейчас с Мишей, если там, куда они ушли и есть жизнь, то она с ним. Почему она бросила меня? Она меня не любила, она никогда не думала обо мне. Она умерла, потому что Миша умер. И жила она для него!

Ее голос перешел на крик. Она не могла простить маме того, что та умерла. Дед понимал это. Он прижал ее к себе и сказал:

– Ты все равно должна простить мать. Да, люди не умирают, не дав на энто свояго согласию, но ты должна простить яе, простить и понять, что жизть справедлива, табе нужно було иметь именно энту маму, прожить именно энту жизть. Табе придется научиться быть и чувствовать сабя любимой твоей мамой, даже если яе ужо нет. Я знаю, щас табе даже трудно представить энто, но без энтого ты никогда не будешь счастлива.

Маринка задумалась. Простила она мать? Скорей всего нет. Может быть, ее беды в этом? Где-то внутри сидела обида. Да, она постаралась спрятать ее поглубже, спрятать, но не избавиться. Чувствовала, что детство продолжает влиять на нее и сейчас. Аллочка тоже советовала простить мать, но и ее она не послушала. Маринке казалось, что мама украла у нее детство. Когда она сама стала матерью, не делила своих дочерей на старшую и младшую. Она любила их одинаково. Чтобы Настя и Машенька не чувствовали себя обделенными, как она. Сережа даже осуждал ее за это. Он защищал младшую Машеньку, но Маринка была непреклонна: дети должны получать поровну и отвечать за все одинаково. Если что, и наказывала она их одинаково, несмотря на разницу в возрасте на семь лет. Это приносило свои плоды: девчонки вообще не ругались. У них не было ревности.