Крошечный автомобильчик бесстрашно мчался по Центральному шоссе, оставляя позади десятки селений, которые, промелькнув, не успевали оставить след в памяти двух одиноких путешественников — Триго и Флорентино. В пути им приходилось довольно часто останавливаться, чтобы размять затекшие ноги, — сказывались неудобства длительного путешествия в маленькой двухместной машине.

Рассвет едва брезжил, когда миновали Санта-Клару. Было решено сделать кратковременный привал. Флорентино съехал на обочину и тотчас же задремал, уткнувшись головой в рулевое колесо. Триго вышел из машины я потянулся всем телом, расправляя занемевшие мышцы. С востока тянул прохладный ночной ветерок, доносивший пряные запахи цветущих растений. Сделав несколько шагов, Триго опустился на выжженную солнцем траву и закрыл глаза. Сон не приходил: вспоминалась мать, ее прощальный взгляд. Затем он подумал о своем брате Хулио; в памяти всплыли его слова о желании умереть достойно. Где-то неподалеку ухнула ночная сова. Что ждало их впереди? Мысли путались, цеплялись друг за друга… Незаметно для себя Триго задремал. Прогудевший мимо автобус разбудил его через несколько минут. Вернувшись к машине, он увидел, что Флорентино уже проснулся и, позевывая, протирал лобовое стекло. На востоке кровавым пламенем разгоралась утренняя заря.

К полуночи машина, которую вел Кинтела, достигла Санта-Клары. Город спал, лишь изредка на тротуарах мелькали тени запоздалых прохожих. На одном из перекрестков фары осветили небольшую автомастерскую с бензоколонкой, украшенной эмблемой фирмы «ESSO». На гудок клаксона из домика при мастерской вышел заспанный механик, совсем еще мальчишка. «В такое позднее время редко кто сюда заезжает», — заметил он, вставляя заправочный пистолет в горловину бака. Как бы в опровержение его слов к мастерской подъехала еще одна машина, в которой сидели шесть человек. Трое из них вышли; заметив машину Кинтелы, они тихо перебросились несколькими фразами. Их лица были знакомы Кинтеле — он встречался с этими людьми на одной из тренировок по стрельбе, но по имени никого не знал. Те трое, по всей видимости, тоже его узнали, но продолжали молча стоять у своей машины. Кинтела протянул механику деньги и вернулся за руль.

Выехав за пределы города, он уступил водительское место Хосе Луису. Никто из повстанцев не спал, прогоняя сон беседой. Хосе Луис управлял машиной довольно неумело, и товарищи не упустили случая подколоть его:

— Послушай, Хосе, — обратился к нему Хулио Триго, — ты, наверное, раньше был пилотом, только не забывай, пожалуйста, что мы уже приземлились.

Миновали Камагуэй, и Кинтела вновь сел за руль. Отъехав от города несколько километров, он достал из кармана записку и, тщательно выговаривая каждое слово, громко прочел ее содержание:

— Сантьяго-де-Куба, улица Сельда, 8.

— Значит, мы направляемся в Ориенте?! А что будет дальше?

Повернувшись назад, Кинтела окинул взглядом лица своих товарищей.

— Теперь вы знаете ровно столько же, сколько знаю я. Это все, что я могу вам сказать.

Расставшись с родственниками Бенитеса, повстанцы продолжили путь на восток. На выезде из Камагуэя Хильдо завернул в ремонтный гараж. Рядом находилась сувенирная лавка, где внимание Тапаиеса привлекла выставленная в витрине белая широкополая шляпа, какие носят в Техасе, — излюбленный головной убор крестьян в окрестностях Камагуэя. Непонятно почему, но Тапанесу давно хотелось иметь такую шляпу.

— Эх, мне бы такую шляпу! — воскликнул Тапанес, забыв, что в кармане у него всего четыре песо.

Хильдо попросил продавца показать несколько шляп. Тапанес выбрал ту, которая ему оказалась впору.

— Нравится? — спросил Хильдо.

— Очень.

— Ну, вот и отлично, — сказал Хильдо и, заплатив за шляпу, вручил ее радостно улыбающемуся Тапанесу.

Неподалеку от городка Виктория-де-лас-Тунас, за Камагуэем, шоссе было перекрыто: армейский пост задерживал для проверки весь проезжавший транспорт. Притормозив, Хильдо высунулся из окна и что-то прокричал, помахав одновременно каким-то предметом, зажатым в левой руке. Солдаты взяли под козырек и показали, что путь свободен. Глядя на их улыбающиеся лица, Тапанес неожиданно почувствовал приступ ярости.

— Ничего, скоро встретимся, тогда посмотрим, как будете улыбаться, — прошептал он, сжимая кулаки.

Через некоторое время проверка повторилась. На этот раз Тапанес понял, почему их пропустили с таким почетом. Размахивая флажком «4 сентября», Хильдо крикнул солдатам:

— Парни, мы из молодежной секции PAU! [25]

Калабасар, 24 июля — день святого Иоанна, покровителя жителей поселка. У местной церкви собралась толпа верующих в ожидании прибытия приходского священника, который должен возглавить процессию. Ее начало назначено на шесть часов вечера. Время уже шесть тридцать, но процессия все не двигается. Семь тридцать — священника еще нет, верующие начинают волноваться. В восемь часов прошел шокировавший всех слух, что «священник играет в карты и проигрался в пух и прах». В восемь тридцать наконец появляется святой отец, и процессия трогается в путь, неся образ покровителя. Раздаются недовольные голоса; кто-то громко говорит, что священник спустил в карты все пожертвования прихожан.

Невольно улыбаясь, Кинтела вспоминал эту нелепую историю, свидетелем которой он случайно оказался накануне отъезда, в то время как их «додж» приближался по Центральному шоссе к поселку Кобре, где находилось святилище официальной покровительницы Кубы богоматери Милосердия — Каридад. Кинтела всегда ощущал внутренний протест против верующих из числа калабасарских богатеев. «Как могли называть себя верующими эти люди, которые велят прислуге сжигать остатки пищи, чтобы они не достались нищим?» — говорил он. Кинтела не был религиозным, но все же ему было интересно поглядеть на знаменитую достопримечательность в Кобре, тем более, считал он, времени у них было вполне достаточно, да и потом неизвестно, представится ли им еще новая возможность побывать в этих местах.

— Давайте заедем в Кобре, — предложил он своим товарищам, завидев развилку с указателем.

Хулио Триго и Репе Бедна запротестовали, но Хосе Луис Лопес и Педро Гутьеррес поддержали его идею, и предложение было принято большинством голосов. Кинтела повернул направо, и почти сразу же их глазам предстала маленькая церковь, воздвигнутая в честь Мадонны. Толпилось много народу, в основном были те, кто приехал на карнавалы в Сантьяго. Рядом с церковью торговцы наперебой предлагали свой незатейливый товар: ножички, медальоны с изображением богородицы, расчески, маисовые пироги «тамалес», жареные колбаски и тому подобное. Юноши вошли в церковь и медленно обошли ее кругом, разглядывая образа святых. В глубине, рядом с алтарем, в стеклянных витринах были выставлены дары, приносимые сюда верующими со всех уголков Кубы в надежде получить в обмен от своей покровительницы какое-нибудь чудо. Кинтела задержался у одной из витрин, привлекшей его внимание богатством и разнообразием разложенных в ней приношений. Чего здесь только не было: разнообразные браслеты и цепочки, предметы одежды, золотые зубы, костыли, золотые и серебряные медали! В самом центре лежали сержантские лычки, рядом с которыми была табличка, пояснявшая, что эти лычки носил Батиста 4 сентября 1933 года, — в этот день произошел устроенный им «бунт сержантов». Позже он принес их в дар в знак благодарности Мадонне за ее покровительство. Кинтела долго смотрел на них, думая о том, «как могла пресвятая дева, если она творит чудеса, покровительствовать человеку вроде Батисты».