— Самое то, — поспешно сказал Вовочка. — Значит, дашь вагончик? Нам всего-то один и нужен.

— Всего-то один… — женщина завозилась, зашарила сбоку от себя, будто ища что-то. — Хрен с тобой, бери. Хоть два бери. Местов много… Фикса, покажешь! Дай ему колькин, он почище…

Она нашарила наконец рукав молодого и потянула его на себя.

— Пошли, Сашка. Будешь меня… — последнее слово утонуло в икоте, но было, несомненно, правильно понято Сашкой.

Парень встал, поспешно допивая последний стакан. Половины ведра уже как не бывало. Мужик в ватнике покачал головой. Он явно не одобрял происходящего, но не осмеливался возражать.

— Вона, — вполголоса сказал он через некоторое время, кивая в темноту, из которой слышались ругательства и пьяный смех удаляющейся парочки. — Видали? Жена называется.

— Жена? — удивился Веня. — Твоя? Я думал, она бригадирша.

Мосластый присвистнул.

— Какое там… Бригадир в Оренбурге остался. Дрезиной задавило. Нас из Омска восемь человек выехало. По два на кажный вагон. Всего четыре вагона, по двенадцать телок. Сначала все путем было, пить-то, конечно, пили, но в меру.

— В меру? — недоверчиво переспросил Вовочка. — Бригадира-то, небось, по пьяне задавило?

— По пьяне, — согласился мужик. — Значит, может, и не в меру. Но без бригадира совсем беспредел пошел…

Он отчаянно махнул рукой и стал загибать пальцы.

— Сначала Колька своего кореша зарезал. Кореша — в морг, Кольку — в милицию. Потом в Нижнем Сашкиному братану пальцы башмаком оторвало. В больничку увезли. А четыре дня назад бригадирову бабу сожрали… — мосластый осушил очередной стакан и, морщась, заключил. — Вот и считай…

— Сужаали? — заинтересованно переспросил коротышка. — Так по яму и сужаали? Своего же товаеща?

— Так прямо и сожрали, — подтвердил мужик. Поразительно, но он понимал коротышку без переводчика. — Только зачем «своего товарища»? Ее ж не мы сожрали, а свиньи. А бригадирша, даром что не гусь, а все одно — свинье не товарищ.

— А свиньи-то откуда?

— Так это… из Белоруссии свиньи. Два вагона. Встретились на прошлой сортировочной. Сели вместе, выпили за встречу. Ну, а потом она в вагон полезла, спать. Думала, что в свой, а вагон-то свиной оказался. Залезла, да и упала к ним в загородку. А свиньи голодные, с самого Минска не кормленные…

— Почему не кормленные?

— Так это… — мужик развел руками. — Пьют ведь. Не до того. А голодная свинья это тебе не телка. Телка разве что языком тебе морду вылижет. А если случайно потопчет, или, к примеру, придавит, то тоже не до смерти. А свинья — нет. Свинья жрет. Вот и сожрали.

— Насмерть?

— Так это… как же не насмерть-то? От ней, почитай, и не осталось ни хрена. Ноги у ей в кирзачах были, ноги и остались. Кирзу даже свинья не берет. Крепкая вещь кирза… — мосластый похлопал себя по голенищу. — Были бы яловые или, к примеру, хром, сожрали бы и ноги. А так хоть есть что похоронить. Кирза…

Уважительно покивав, он зачерпнул стаканом портвейн. Вовочка вздохнул.

— Как же вы с четырьмя вагонами управляетесь? Телки-то, поди, дохнут?

— Дохнут, сердешные, — согласился мужик. — А что тут сделаешь? Пьем ведь…

— А если не пить? — предположил Веня.

Мосластый пристально посмотрел на него.

— Да ты нерусский, видать…

— Именно! — воскликнул коротышка. — Вот она, наудная интуиция!

— Слышь, Фикса… Как мы поедем-то? — сказал Вовочка, резко меняя тему. — Через Каунас?

Мужик пожал плечами.

— А хрен его знает. Вроде как, на Псков. Через чурок все равно насквозь поедем, не останавливаясь.

— Чейез чуок! — восхищенно повторил коротышка. Из общения с бичом он явно черпал много нового. — Кого вы называете чуйками?

— Известно кого… — мужик усмехнулся, сверкнув стальными фиксами. — Всю эту дрянь нерусскую.

— Деянь неузкую… — повторил коротышка. Глаза его блестнули отраженным светом металлических зубов собеседника.

— Ага… — мосластый снова зачерпнул портвейна.

Коротышка зачарованно смотрел на его размеренно двигающийся кадык.

— Бляди нерусские, — сказал мужик, ставя на землю пустой стакан. С каждым глотком он, казалось, не столько пьянел, сколько становился злее. — На границе пломбу на вагон ставят, запирают. Как диких зверей везут. Не дай Бог на землю ихнюю плюнем. А какая эта земля ихняя? Разве не наша она? Разве не русской кровью полита? Что же теперь, уже и не плюнуть на нее? Лопату навоза не бросить? Это ж навоз, а не говно! А хоть бы и говно… кровь можно, а говно нельзя?