Я снова сделала мощный глоток вина.

– Ниче'о себе, так вы, ребята, не женаты? Да вы шутите! – растягивая слова, произнес Закери с невольной усмешкой.

– К сожалению, Ребекка еще не готова к супружеству…

– А-а-а… А я думал, что вы женаты… – Закери блеснул лучистой белоснежной улыбкой. – Ин'е-ре-с-на. – Он медленно облизал пальцы, только что блуждавшие в моих трусиках. – Отличный обед, кстати.

Я покрылась красными пятнами. Краснеть было не в моем репертуаре. Последний раз я краснела, когда носила лифчик нулевого размера. Это было явным поводом для беспокойства.

Пока Джулиан консультировался с официантом по поводу десертов, Закери нарочито окунул указательный палец в бокал и лукаво провел им по моей коленке, оставив капельку вина.

– Думаю, те'е стоит вернуться в мою хижину и избавиться от мокрых трусиков, – прошептал он.

– Я бы тоже хотела увидеть тебя голым, желательно с биркой на большом пальце ноги. Никогда больше со мной не заговаривай, – разозлившись, прошипела я. Мои щеки постепенно становились розовыми, опасный темно-красный румянец спадал. – А если ты что-нибудь вякнешь, я буду все отрицать и засажу тебя за клевету. Не зря же я живу с чертовски хорошим юристом, сам понимаешь.

Сделав вид, что меня ждет завтра утром много дел, я резко поднялась и направилась к вращающейся двери. Пока Джулиан и Роттерман копались, обсуждая размер денежной компенсации, если они проиграют дело, Закери последовал за мной. Он преградил мне путь и прижал меня к стеклянной двери. Его пах торпедировал прямо в меня, губы были на расстоянии языка от моего рта.

– Увидимся после «развода», – сказал он прохладно и, улыбнувшись, как Чеширский кот, исчез в темноте.

Пока «сааб» Джулиана описывал круги вокруг Парк-лейн, он вставил кассету Закери в магнитофон. Из колонок потекла развязная, отвязная и бессвязная какофония.

– Господи! Еще один бесталанный тинэйджер, призывающий страну, – он чуть уменьшил громкость, – к безумию и безразличию.

– Ох, Джулз. Ты считаешь ерундой все, что не в твоем вкусе.

– Я в курсе того, что происходит! Я держу руку на пульсе времени и знаю разницу между Ноэлем и Лайэмом Галахерами. [11]

Он обогнул угол Гайд-парка, направляясь к Букингемскому дворцу.

– Черт возьми, насколько лучше была музыка, когда я был молодым. В наше время и тексты были лучше, и одежда лучше, и привычки, и прически…

– Господи… Скоро о вашем поколении будут снимать костюмные драмы.

Мы выехали на набережную. На чернильной поверхности Темзы сверкали цепочки волшебных огоньков.

– Бифштекс по-татарски, – негодовал Джулиан. – «Официант, я бы хотел заказать коровье бешенство средней прожаренности». – Он весело хлопнул ладонью по рулю. – «Сэр! Эта губчатая энцефалопатия не так приготовлена»… Да по одному его акценту можно догадаться, что у него на зеркале заднего вида понавешано всякой дряни. Какой-нибудь игральный кубик. А на бампере наверняка есть наклейка, предупреждающая о его сексуальной неблагонадежности. Один бог знает, какие еще за ним преступления!

Прекрасное преступление, подумала я. Совращение.

– Ты прав. Наверное, рэп – это тоже часть его имиджа «плохого мальчика».

Джулиан усмехнулся.

– Да уж, плохой рэп «плохого мальчика». Так и есть. Тебе нужно чаще ходить со мной на обеды с клиентами. Ты хорошо мне подыграла.

У меня пересохли губы. Избегая его взгляда, я изучала набережную Темзы с интересом туристки, впервые оказавшейся в Лондоне.

– Джулиан, честно говоря, я думаю, что тебе стоит передать это дело кому-нибудь другому.

– Почему? По крайней мере, Роттерман платит. Я думал, тебе это должно быть приятно. Фирме это явно на пользу.

– Но это ниже твоего достоинства, Джулз.

– А что такого? Ну, выскочки, «из грязи в князи». Ничего страшного.

– Да Роттерману самое место в зоопарке, причем под особой охраной. Он из тех, кто измывается над маленькими зверюшками. – Я вся дрожала.

– Бекки, клиенты могут быть достойны осуждения, но важен принцип. Свобода слова. За это стоит бороться.

Я кусала губы. Кое-какая свобода слова могла мне сейчас слишком дорого стоить.

Около Темпла [12] Джулиан остановился. Так бывало довольно часто: он делал крюк, чтобы наведаться перед сном в офис и проверить свежие данные о «несправедливостях». Мы вместе поднимались в офис. Наши каблуки, словно кастаньеты, стучали по плиточному полу, мерцали античные масляные лампы, моя рука ютилась в его руке, словно в коконе.

В офисе он неожиданно обернулся ко мне и прижался носом к моей шее.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал он, вручая мне лист бумаги.