— Да, не прельщает.

— Так что такое голубой ящик? Лазарус пожал плечами:

— Я не знаю. Правда. Элспет считала его важным, и его владельцы считают его важным.

— Ну, тогда кто его владельцы?

Лазарус поднял брови и странно передернул плечами. — Я что, похож на человека, которого интересуют такие мелочи? Твоя сестра… твоя сестра была фанатиком. Всегда ругала власти. Сражайтесь с властями, сражайтесь с властями, сражайтесь с властями. — Лазарус презрительно скривился.

По пещере разнеслось шуршание, и слабо запахло едой, синтетической, в саморазогревающейся упаковке. Через минуту Шэрри, ободряюще улыбнувшись, вложила в руки Габриела коробку, от которой поднимался пар, и вилку.

— Вершина пищевой цепочки — это мы, — заметил Киппер над плечом землянина. — Каждому чуду нужен сытный кусок хлеба, чтобы крепко удерживать свои три точки.

Только Лазарус не ел. Он снова полулежал, с ледяным величием обозревая свое племя гномов.

— Ты законопослушный человек, Габриел Кайли?

— Не очень, — честно признался Габриел. — Я никогда особо не доверял Организации и ее методам.

— Организации?

Габриел пожал плечами, не желая попадаться в сети, которые там плел Уайт.

— Организация, — повторил Лазарус, разглядывая его. — И что твоя Организация означает для тебя, Габриел Кайли?

Габриел задумался.

— Она означает самый старый охранный рэкет в истории, — ответил он наконец. — Я считаю, что правительство — любое правительство — это всегда та же самая старая банда, которая хочет править миром. Чтобы сохранить лояльность населения, они будут давать обещания, которые не смогут исполнить, строить дороги, которые никому не нужны, а когда все остальное провалится, скажут: «Может, мы и плохие, но мы защищаем вас от тех громил, что живут по ту сторону гор. За это вы нам и платите. И будете платить. Иначе поплатитесь». И всю историю люди платили: и потом, и кровью, и целью своей жизни.

— А Закон — просто эвфемизм для «делай так, а не этак»? — мягко добавил Лазарус.

Габриел согласился немного смущенно. Его собственные доводы всегда казались ему пустыми, когда он излагал их вслух. Непреклонный голос рациональности редко способен передать суть аргумента, основанного на чувстве.

— Но Земля имеет самые жесткие законы о неприкосновенности частной жизни в КЗС, — указал Лазарус. — Каково тогда жить по ним?

Габриел заколебался. Ему не хотелось углубляться в эти воспоминания.

— Там, где я рос, мы никогда не обращали на них большого внимания. У нас как бы было собственное правило.

— И что это было за правило? — не отступал Уайт. Габриел холодно улыбнулся:

— Мы не лезли в чужие дела.

С минуту Лазарус молча разглядывал его, потом расхохотался. Этот смех был подобен крику боли, он отразился от стен пещеры безрадостным стоном баньши. Габриел вздрогнул и закрыл глаза.

Будто по сигналу остальные бегуны по крышам засмеялись вместе со своим вожаком. Монах подошел и радостно хлопнул Габриела по спине:

— Я знал, что ты огурец нашей породы. Я сразу заметил Наковальню в твоих глазах, это точно.

Атмосфера разрядилась, но Габриел не мог не спросить себя, каким энтузиастом надо быть, чтобы войти в этот клан сумасшедших гоблинов.

Только Киппера не захватило общее веселье. Его улыбка была широкой, но тонкой как пласпирус.

— Я бы не смеялся слишком громко. — Голос Лазаруса прорезался наконец сквозь общий гомон, хоть Уайт не повышал его. — Речистое отступление нашего гостя ярко высветило различие между революционерами и вандалами.

— Эй, Лаз, этот малый на ножах с Могучим Мики, — заметил Монах не без подковырки. — Его путь — наш путь, разве нет?

Лазарус дал бобовому побегу обвить свой палец.

— Мы живем вне закона, — неласково ответил он, — а не без него.

— Но это их закон, — возразила Шэрри.

— Чей закон? Чей закон! Это наш закон, и мы должны потребовать его обратно! Вы хоть представляете… — Лазарус схватился за стебель, будто хотел вырвать его с корнем. Несчастное растеньице корчилось в его руке, как тонущий в меду питон. — Вы хоть представляете, в каком мире мы бы жили, не будь законов о неприкосновенности частной жизни, или законов о генинжах, или статутах о запрещенных технологиях? Вы действительно думаете, что тут достаточно не лезть в чужие дела? Оглянитесь на дочумовые времена, и вы поймете, что сегодня происходит то же самое. Посмотрите, что вы имели тогда: системы тайной слежки для правительства, системы портативного развлечения для народа и понемножку того и другого для клещей посредине, дабы поток информации шел в обе стороны. В конце концов, народ имеет право знать. Камеры и микрофоны размером с булавку в руках каждого мужчины, женщины и ребенка. Правительство и граждане, играющие в восхитительную игру «я первым тебя увидел» против друг друга… и самих себя.

Лазарус шагнул было к Шэрри, но опомнился, и в первый раз его лицо смягчилось, принимая скорбное выражение.

— Ах, Шэрри! — Уайт отпустил стебель и погладил его. — Что за времена! В литературе есть всего один основной сюжет, и когда ты рассказываешь ту же самую историю снова и снова, двадцать четыре часа в сутки, каждый день, каждый год, сколько ты сможешь ее продолжать, пока не исчерпаешь все возможности? Сколько ты сможешь ее продолжать, прежде чем люди отвернутся от вымышленных драм и начнут снимать, записывать и искать реальные жизненные драмы для своего развлечения: болезни, катастрофы, войны, насилие… ха! — Он с отвращением встряхнул головой. — Как будто они реальнее, чем выдумки… как будто есть реальный способ различить их. Но раз это есть на экране, это должно быть правдой!